Отличное тело

Ив ест мороженое.
Ванильная сладостная нелегальщина тает во мне.
Я ем мороженое за женщин Кабула,
Кандахара, Мазари Шариф.
Я ем за Бернис,
нарушительницу телесных законов,
купавшуюся голышом в бассейне
поднимавшую высокие волны в лунном свете.
Она сказала мне: «Да, я толстая, и что?»
Я ем в ее честь.
Я ем за Прию
на беговой дорожке в спортзале «Санрайз»,
в честь ее любви к жади, потому что он поддерживает ее сари.
Я ем за свою московскую переводчицу, уверенную в том, что целлюлит — это противник коммунистов, и обожающую свой исконно русский жир.
Я ем за Хелен Герли Браун,
она позволяет себе быть собой.
Я ем за Нину и ее удаленную грудь.
Я ем за Кармен и ее сало.
Я ем вместе с Сунитой в задней комнате афганского ресторана.
Я ем, проглатываю.
Чтобы продлить удовольствие.
Чтобы у меня было будущее.
Я ем за всех.
За моего друга.
Ведь с ним я могу быть открытой, вместо того, чтобы быть жесткой.
Я ем за маму.
За себя.
Мягкий живот,
милосердный живот, прими, пожалуйста.
Позволь жирной, сладкой сахарной влаге проникнуть внутрь и окутать меня. Позволь мне не бояться полноты, не бояться, что меня увидят такой.
Возможно, «быть хорошей» не значит «от всего избавиться».
Возможно, «быть хорошей» значит «научиться жить в бардаке,
в данном моменте,
в мороженом,
в хрупкости,
в ошибках,
в изъянах».
Возможно, то от чего я хотела избавиться, —
лучшее во мне.
Думай страстно.
Думай полно.
Думай взросло.
Думай округло.
Быть может, «хорошая» — значит, умеешь жить на всю катушку каждую секунду.
Наше тело — это страна,
единственный город,
единственная деревня,
единственное что угодно,
что мы когда-либо будем знать.
Рим, Кабул, Сан-Франциско, Бомбей, Пуэрто-Рико, Найроби, Нью-Йорк.
Наше тело — кладезь историй
о мире,
о земле,
о матери.
Наше тело — это мать.
Наше тело пришло от Матери.
Наше тело — наш дом.
Мы здесь плачем.
Нас тут нашли.
Мы женщины.
Нас слишком много.
Мы пусты.
Мы полны.
Мы живем в хорошем теле.
Мы живем в отличном теле.
Отличное тело.
Отличное тело.
Отличное тело.

Повсюду
Будьте осторожны. Мы повсюду. Большинству из нас за сорок. В ваших больницах и школах, храмах и ресторанах. Теперь мы улыбаемся. Никаких морщин. Никакого удивления. Мы невинны. Чисты. Мы всегда носим маску. Я работаю в детском саду, и ваши дети любят меня больше всех. Они думают, что я добрее и веселее. Я работаю на Уолл-стрит, и если вы перебьете меня какой-нибудь своей глупой идеей, можете дальше не продолжать, мне ясно, что вы человек недалекий. Я работаю в Вашингтоне, мне говорят, что я могу баллотироваться в депутаты, потому что выгляжу безупречно, образцовая мамочка. У нас яд в слюне и на зубах, как у змеи. Еще один неверный, оскорбляющий нас шаг, и вы развяжете мировую войну.
Что может нас спровоцировать? Например, люди, которые хотят услышать мое честное мнение, а услышав его, называют меня сукой. Люди, которые говорят, что сейчас везде так. Люди, которые пытаются меня занять, когда мне уже чертовски занятно.
На самом деле, все это ботулин. Он в наших телах. Всего один грамм может убить миллионы. Одно мое лицо могло бы уничтожить большую часть Манхэттена. У понятия «внутренняя безопасность» появляется совсем иной смысл. Не правда ли? Кто я такая?
Я Хиллари Клинтон, которая послала Билла к чертовой матери.
Я принцесса Ди, которая вышла замуж за этого мусульманина. Я Маргарет Тэтчер, которая носит сексуальные бюстгальтеры. Я Мадлен Олбрайт, которая гордится тем, что она еврейка.
Как Конди Райс, я улыбаюсь вам. И ни капли моей ярости не просочится вовне. А вот и страшные новости — нас миллионы. Мы приносим вам чай. Мы подаем вам орешки на борту самолетов. Мы подтираем вам задницы. Мы отправляем в шредер использованную бумагу. Называйте меня сукой, это не имеет значения. Мне нравится быть сукой. Сука Суковинская. Я готовила по три блюда в день, и никто из вас не сказал спасибо!!! Я гладила ваше долбанное нижнее белье. Я отсасывала у вас перед вашими самыми важными выступлениями. Я играла в ваши постельные игры. Я называла его Мистер Подмигни. Теперь все проще. Я выгляжу такой открытой, посвежевшей, такой очаровательной, абсолютно новой. Так легче проскользнуть. Они не могут проверить эту сумку на таможне. Мой врач накачивает меня каждые две недели. Мое лицо неподвижно, но за ним я просто безумна.
Вы не пустите меня в свой клуб. Как и вы, я хотела иметь доступ к миру. Я хотела быть шикарной. Это всего лишь немногим интереснее, чем быть хорошей. Нас обкалывают, мы кровоточим и называем это ботокс-вечеринками. Это тебе не тапперверовская тусовка.[4] Просто закончились месячные, жалеть больше не о чем, осталось недолго, и нас целая армия, и мы смеемся над вами. Мы сестры по крови. Мы смертельно опасны. Наше число растет. Мы не хмурим брови. Мы не можем смотреть украдкой. Мы не похожи на сумасшедших. Мы выглядим отдохнувшими. Как будто мы только что хорошо выспались. Только что приехали из отпуска. Вас будет к нам притягивать. Берегите пальцы ног. Берегите член. Осторожно, сзади. Один укус. Будьте осторожны.

Изабелла Росселини
Актриса, в прошлом — «лицо» и модель Lancome

Красавица.
Самая красивая женщина в этой комнате.
Самая красивая женщина в этом мире.
Прикрой ноги, Изабелла.
Не надевай это, Изабелла.
Давай еще разок, Изабелла.
Красота. Подразумевается, что ты хочешь заняться любовью.
Я не протестую. Это недолго.
Пара минут, и я продолжу свою жизнь.
Это как искупать моих собачек.
Они замирают, когда я их намыливаю.
Они полностью, неестественно замирают. А когда я все заканчиваю, они отряхиваются и убегают.
Я стою, замерев, как мои собачки.
Я не считаю себя частью всего этого.
Нет. Это моя красота, это она здесь главная.
Я не выглядела на фотографиях покорно.
Я знаю, как выглядеть уверенной.
Я знаю, в чем обаяние сильных женщин, которые делают, что хотят. Кало, Маньяни, Каллас.
Я могу изобразить это на фотографиях. Но компании это никогда не требовалось.
Они держали меня до тех пор, пока я не стала сильнее, чем их крем, который делает женщин лучше.
Звезда — это крем, а не Изабелла Росселини.
Они прислали мне огромное количество цветов на сорок лет.
Я поняла, что умерла.
Они сказали: «Изабелла, будь благодарна. Будь благодарна, что так долго оставалась в этом бизнесе».
Я не возражала.
Подразумевалось, что я согласна.
Они попросили меня быть разумной.
Шумиха, сказали они, разрушит мою карьеру.
Но они сами ее разрушили.
Я не протестовала. Я не понимала, что стала частью всего этого.
Конечно, все началось с моей красоты, красоты, которая все это создала.
Поэтому позвольте мне сейчас высказаться.
Мне было сорок.
Я была на пике карьеры.
Я знала, кто я такая.
Женщины хотели именно этого больше, чем помаду, или тени, или крем.
Меня уволили, потому что я была сильной.
Мне велели молчать.
А я говорю. Я говорю.

Я в принципе не очень люблю мороженое — это же углеводы, сливки, жир, а также мой отец. Долгие годы он был президентом компании по производству мороженого «Попсикл Индастриз». Можете представить? Мистер Еда. Это правда. Я не преувеличиваю. Больше всего он гордился «Фаджсикл», сливочным рулетиком (помните: апельсиновое снаружи, ванильное внутри), и еще одним, которое он сам изобрел в шестидесятые. Оно носило псевдохипповское название — «Свингсикл», или полумесяц. С самого детства нас учили отличать натуральное от искусственного: натуральный сахар, натуральные жиры, натуральная ваниль, натуральное производство. «Борденс» и «Шрафтс» было натуральным мороженым для верхушки среднего класса. «Гуд Хьюмор» был дешевкой. Нам не позволяли его есть. Можно представить, как я желала именно этого мороженого — с жареным миндалем. Его можно было купить у школы. Я покупала его при первой возможности, пока однажды, откусив кусочек, не обнаружила что-то подозрительно зеленое. Я была уверена, что умру от этого, и, когда узнают о причине моей смерти, отец поймет, что я его обманула. Я предала его, а он все-таки был прав. «Гуд Хьюмор» — это плохо. Я любила отца. Я чуть ли не выпрыгивала из штанов, только бы порадовать его. Он взял меня в плен. Завоевал меня. Он нанес мне повреждения. Я съехала от своего тела, чтобы держаться подольше от отца. Я была плохая девочка. Очень плохая. Не слушалась. Дерзила. Воровала солнечные очки, серьги, фруктовый блеск для губ. Я раздавала их в школе, чтобы купить себе популярность. Не сработало. Я демонстрировала сексуальную неразборчивость пополам с эксгибиционизмом. Проще говоря, я постоянно раздевалась. Я накачалась героином за день до вступительных экзаменов. Вы знаете, что можно получить 200 очков, всего лишь написав свое имя? Теперь я плохая тетенька. Я разговариваю с полным ртом и пачкаю едой одежду. Я сажусь прямо на сиденье в общественном туалете и меряю купальники на голое тело. Я втайне хочу, чтобы орущие младенцы исчезли. Я слишком злобная, чтобы быть хорошей, во мне нет необходимых для этого качеств. Так что буду-ка я плохой. Буду радоваться. Гордиться и выставляться напоказ. У меня есть живот, и я покажу его. Смотрите!

Тиффани
Модель, тридцать пять лет

Входи, Ив. Все нормально. Не беспокойся. Я привыкла к этому; просто немного побаливает. Иногда люди говорят, что их кто-то изменил, — не в прямом, в переносном смысле. Мой хирург действительно изменил меня, своими руками, своими инструментами, своим видением. Что-то удалил, что-то добавил. Я совсем не та, что была шесть лет назад.
На самом деле, я пришла к нему после того, как другой врач неудачно поставил мне имплантанты. Моя левая грудь отвисла и казалась совсем безжизненной. Моего хирурга зовут Хэм, его имя с английского переводится «ветчина», он так и выглядит: лысый, толстый, коротышка-Хэм. Он был в ужасе от того, что наделал предыдущий врач, и, казалось, даже злился на меня. За то, что я якобы не в восторге от идеи сделать из этого тела как можно лучшее. Это задача Хэма. Он этим и занимается.
Не уверена, что имела достаточно оснований, чтобы хотя бы мечтать об идеальном теле. Это я к тому, что могу иногда выпить лишнего, или проваляться в постели до полудня, или пару деньков проходить с немытой головой.
Хэм все это изменил. Он очень строгий. Когда я пришла в себя после первой операции, он был рядом. Он был очень взволнован. Сфотографировал меня обнаженной в полный рост. Мне было не очень уютно. Вообще я немного стеснительная, и потом, я его совсем не знала. Все тело было в красных пометках, как тетрадь по правописанию у семиклассника. Я еще слабо стояла на ногах, но Хэм продолжал с энтузиазмом. «Твое тело — это карта, — сказал он. — Красными точками обозначены столицы красоты, которые нуждаются в реставрации». Это было шесть лет назад, и теперь вся я — творение Хэма. Мне проделали липосакцию на животе, ягодицах и бедрах. По три раза, пока не получилось так, как надо, хотя нет — сегодня бедра уже в четвертый раз. Теперь у меня новые соевые имплантанты, которые не твердеют, они приятные на ощупь. Специально для Хэма. Мы начали встречаться после того, как он сделал мне грудь помягче. Они его по-настоящему заводили. Спустя месяц после операции он проводил осмотр. Он очень профессионально ощупывал мою грудь. А потом что-то изменилось. Просто стало по-другому. Прежде чем я сообразила, что к чему, он уже был на кушетке и мы занимались сексом. Я представляю, как ему должно быть приятно заниматься любовью с той, которую он сам сотворил. От этого испытываешь реальное удовольствие. Ив, это здорово. Дважды во время секса пальцами и языком он находил места, которые нуждались в дальнейшем улучшении.
Хэм говорит, мол, хорошо, что мне только тридцать пять: мы успеем насладиться эффектом. Он предложил мне выйти за него замуж после того, как скорректировал мне губы. Мне кажется, пухлые губки сделали меня неотразимой. Мы женаты, два года. У некоторых есть кафе или книжные магазины; у нас — мое тело. Это наш маленький бизнес. Мы с Хэмом много шутим на эту тему, но у нас и правда все замечательно складывается. Я заняла первые места на нескольких крупных конкурсах красоты и получила приглашения от рекламщиков и редакторов журналов.
Но важнее всего то, что мое тело — отличная реклама для Хэма. Его бизнес здорово вырос.
Хэм мне очень предан. Он всегда такой милый, особенно когда я только просыпаюсь после операции. Он знает, как я этого боюсь. Особенно после того сердечного приступа. Это случилось на второй операции по имплантации груди. Сердце как будто остановилось. Мне было так жаль Хэма. Он только что изваял прекрасную грудь и должен был все испортить прямым массажем сердца. К счастью, он немного замешкался, и сердце само заработало.
Иногда я беспокоюсь: что произойдет, если во мне не останется ничего, что надо менять. Хэм испугается совершенства своего собственного творения? Больше всего меня пугает то, что он может просто потерять ко мне всякий интерес. Вот поэтому я втайне никогда не бросала есть мороженое.