Маленький шедевр полиграфии — так и хочется кому-нибудь подарить. Но кому подарить сборник из шестидесяти двух стихотворений (не верьте этому «stories» на обложке), написанных от лица обезглавленных?
Взялась без особого энтузиазма: в самом деле, какой автор — даже самый вдохновенный — выдержит такое давление концепции? А концепция сдавила «Severance» весьма ощутимо: отъятой голове даются полторы минуты и 240 слов. Всем поровну: историческим личностям, персонажам городских легенд, собирательным образам, казненному к ужину цыпленку, и дракону, и апостолу Павлу, и Юкио Мисиме, и Николь Браун-Симпсон. «Severance» — это их последние слова, но уже после. То, что было сказано до, не имеет значения — невезучий новобранец из анекдота может забыть о «до скольки это мне нужно досчитать?», а Мари-Жанна Дюбарри — о «еще одну минутку, господин палач!» Роберт Олен Батлер сделал всех поэтами, — а завершил сборник собственной декапитацией: не то объявив этим, что все предыдущие severance’ы — баловство и расписывание ручки, не то то подтвердив, что шевелил мертвыми губами на протяжении стольких страниц с абсолютной серьезностью.
Думается, что подход этот — графоманский, хоть и выверенный. Даже так: графоманский, потому что выверенный. Не может поэзия быть настолько из головы — и я не пытаюсь каламбурить — из живой, умной, никуда не покатившейся головы писателя, который считает ай, здесь лишнее слово, придется весь монолог переписывать; ай, где бы взять еще мертвячка, погуглю-ка «гильотинированные монархи». Но как-то ему удается. Где-то подхватывает и перепевает старые метафоры (Горгона обращает искателей в камень не устрашая, а возбуждая), где-то яростно изобретает (см. «Lady of the Lake») — и истории, которые, как казалось, не представляют интереса вне сборника и его пресловутой концепции, вырываются на свободу. Однозначно любимое:
Valentine in she pads and crouches over me, quietly, the she-wolf, I am in her cave, not beneath the fig tree where Romulus and Remus cry in hunger, she has abandoned them to give me her tit and the cave is my jail cell and I wake ready to die for my Lord, His name on my lips, the dream a dream from my childhood before Christ and I crouch tiny in our doorway and naked men run by striking the backs of women who willingly bare their flesh to receive the lash of goatskin, receiving fertility on the day of Lupercalia, and Julia appears now at my cell door, daughter of Asterius my jailer, her eyes sightless from birth, I rise and cross to her and take the cup of water and the crust of bread and I drop them at once, knowing this time my hands are filled with the spirit and I need only touch her eyelids and she will see, and her hair falls soft about her shoulders and I hesitate, my loins filling, and in my head the sound of naked men rushing past and we bare our backs, we priests, ready for the lash of God, and her face is lambent, turned slightly aside, and I slough off my clothes: I am naked, visibly filled with the ache of men, and I lay my thumbs lightly on her eyes so she can see her Valentine.
Кстати, узнала о книге благодаря той самой Анастасии «коя околачивалась в вестибюле» Грызуновой, — в жж имеются все монологи в ее переводе.
58 понравилось
