Геополитика постмодерна

Интеллектуал (субъект ) постмодерна качественно отличен от своих предшественников в фазе модерна — от интеллигента и ученого.

Интеллигент занят поиском смысла жизни, бытия, общества. Он увлечен разгадкой моральной, этической, онтологической и эстетической проблем. Эти проблемы довлеют над ним, составляют суть его бытия и действий.

В отличие от интеллигента, интеллектуал постмодерна полностью свободен от этой проблематики: он не ищет смысла, он оперирует смыслами.

Он свободен от этических и эстетических коннотаций.

Он, как DJ, сводит различные смысловые модели, различные теории и концепции в общий интеллектуальный ритм.

Он интересуется различными системами смыслов, но отстранен от каждой из них.

В отличие от интеллигента, он безразличен к пафосу интеллектуальной системы, понимая в общих чертах разные и подчас противоречивые интеллектуальные модели, он не выносит никакого предпочтительного суждения относительно их содержания.

Он скорее осведомлен, нежели ангажирован, скорее «в курсе», нежели «верит».

Интеллектуалы постмодерна отличаются следующими фундаментальными качествами: они дисперсны и сингулярны.

Дисперсность означает, что они не интегрированы ни в какие структуры.

Интеллектуал может занимать высокую управленческую должность, а может и не занимать. Может быть интегрированным в социальные структуры, а может пребывать на их периферии.

Это ничего не меняет в его функции: он остается главным decision maker’ом постмодерна в обоих случаях.

В системе он представляет индивидуальность, на периферии — системность.

Сингулярность интеллектуала постмодерна связана с тем, что он никого не представляет , кроме самого себя.

Он есть «ad hoc» явившееся рационализирующее, диджействующее существо, манипулирующее смыслами.

За ним нет ни класса, ни интереса, ни базы. Он чистая автономная надстройка, свободная от всякого фундаментала, как «цена» фондового рынка, которая, как мы знаем, «discounts everything».

Он учитывает только тренды, но одновременно и порождает их. Убрав его (чисто теоретически), мы выключим свет и звук политической истории (постистории).

Отличие интеллектуала от ученого в следующем: ученый ищет истину, инвестирует свою жизненную энергию в постижение того, какова реальность.

Интеллектуал постмодерна считает «истину» чем-то излишним, выносит ее за скобки. Это лишь преграда, помеха, энтропия. Истина и поиск ее неэффективны, они отвлекают от главного.

Интеллектуалу научная истина безразлична. Он обращается к ней только «иронически».

Ницше писал, что «последние люди» при произнесении слова «истина» моргают и говорят: «что есть истина?» Это об интеллектуалах. Они, скорее, зевают.

Сегодня выбор стоит очень серьезный, и он брошен самой природе человека, его исторической идентификации.

Начиная с эпохи Просвещения, европейцы (а за ними неохотно, упираясь, и остальное человечество) инвестировали свое бытие в прогресс, в становление, в развитие.

Они порвали с Традицией, осмеяли ее константы, ее метафизику. Человек сказал прогрессу и современности «да».

В правильности такого морального выбора в течение нескольких веков у большинства сомнений не было.

Сегодня мы сталкиваемся с доведенными до логического конца последствиями этого выбора:

виртуализация пространства, разрушение семьи, глобализация технологий и массовых коммуникаций, пролиферация легитимизированной содомии и транс-гендерной хирургии, вал наркозависимости, экологические катастрофы, генная инженерия и, как логически завершающий аккорд, появление «нового человека», идеального субъекта глобального общества — человеческого клона.

Все это воплощено в США, либерализме, атлантизме.

Здесь у многих возникает глубокий вопрос.

А так ли уж хороша современность, раз она приводит к такому результату?

Так ли хорош отказ от традиций и верований?

Обязательно ли человеку избавляться от своих корней, этнической идентичности, языка, культуры?

В традиционном обществе «бедные» не хотят всегда оставаться бедными, но они не оценивают богатство как абсолютный нравственный критерий и способны делать выбор между богатством и честью, богатством и верностью, богатством и достоинством.

В либерально-капиталистическом обществе «бедность есть порок», а «богатство — святость»; это вытекает из «протестантской этики», как показал Макс Вебер.

Эта этика лежит в основе «золотого миллиарда». Тот, кто с этим согласен из традиционных обществ — является «агентом влияния» либерализма и глобализма. Но подавляющее большинство человечества совершенно к этому не готово.

Потому мы имели такую жесткую реакцию, в том числе и европейского сообщества, на то, что происходило в Ираке.

Война в Ираке стала окончательным наступлением ультрамодерна, ультрасовременности на остатки традиции.

Не ислам, не фундаментализм бросает вызов США, а все традиционное человечество не согласно с теми путями, которыми идут США, или, по меньшей мере, с темпами, которыми они идут.

В политологии постмодерна существует промежуточная инстанция между интеллектуалами и телемассами. Это — сетевики.

Сеть Интернет — это инструмент виртуальной десингуляризации интеллектуалов и индивидуализации телемасс.

Когда телемассы переходят от пассивного восприятия спектакля к интерактивности, они становятся сетевиками. Сетевики — это телезрители, стремящиеся постоянно активно реагировать на потоки полученной информации. Они как бы сообщают телецентру: холодно, горячо, задело, мимо, да-да, да-нет, нет-нет и т. д.

Сетевые - это активный телезритель, он экзальтирует свою пассивность до уровня «мнения». Сетевик — это непрерывная шутка, он ищет каналы покруче, порно пооткровеннее, слова погрубее. Он не соображает, как интеллектуалы, но и не безмолвствует, как телемассы.

Он издает сетевое шипение, повествующее о том, как его организм переваривает образы.

Образец — «live journal». Это и есть квинтэссенция «сетевых». Каждый постинг в «live journal» — это ровно посредине между сингулярной наглостью клипмейкера (интеллектуала) и запрограммированной предсказуемостью телемассы.

Сеть (в ближайшем будущем Web-TV) — это реализованная бесконечность каналов, как неисчерпаемая вариативность порно-поз.

Сетевик может задать вопрос интеллектуалам: Бжезинскому, Фукуяме, Павловскому. И они, вполне вероятно, ответят. Демократия.

Переход к постиндустриальной фазе не есть просто следующая, более развитая индустриальная фаза. Это выход за границы привычного представления об обществе, экономике, государственности, человеке, с которым привыкли иметь дело люди эпохи модерна. Поэтому постиндустриализация в определенных аспектах идет в ином направлении, нежели индустриализация, — в частности, промышленное производство не развивается, а сокращается или переносится в страны Третьего мира, подальше от стран «богатого Севера». С другой стороны, постмодерн своей целью видит полное и радикальное дробление любых обществ на атомарные единицы — вплоть до упразднения государств, наций, национальных администраций, границ и превращения планеты в единое «гражданское общество», управляемое «мировым правительством».

А это значит, что, став на путь «постмодернизации», Россия подвергается опасности скорейшей утраты собственной идентичности, растворения государственности и смешения населения с открытым во все стороны миром, что в итоге приведет к «глобальному кочевничеству» (Ж. Аттали). Иными словами, если проводить постмодернизацию без учета геополитики, то даже ее успех неминуемо приведет к исчезновению России как исторического явления.