Приключения Эмиля из Лённеберги

— Через окно мне не выбраться, — вслух рассуждал Эмиль. — Дверь на запоре. Звать на помощь я не стану ни за что на свете!.. Как же быть?
Он задумчиво глядел на печку. В сарае была сложена самая настоящая кирпичная печка, чтобы летом было на чём разогреть банку с клеем, а зимой не мёрзнуть.
— Придётся лезть через трубу, — решил Эмиль и недолго думая вполз в печку.
Там было полно золы, оставшейся ещё с зимы. Он, конечно, тут же весь вымазался, но храбро полез вверх по трубе. В квадрате неба над ним висела рыжая круглая луна.
— Привет, луна! — крикнул Эмиль. — Гляди, гляди, что сейчас будет!
Он лез и лез вверх, упираясь руками и ногами в закопчённые кирпичные стенки. Если тебе когда-нибудь приходилось лазить по узкой печной трубе, ты и сам прекрасно знаешь, как это трудно. Да притом ещё с ног до головы вымажешься в саже. Но Эмиля это не смущало. А коварная Лина тем временем всё сидела на крылечке, обвив обеими руками шею Альфреда, и, конечно, ни о чём не подозревала. Но, как ты помнишь, Эмиль обещал, что она у него ещё попляшет. И, представь себе, она и вправду заплясала! Да ещё как! Лина томно приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на луну, и тут же вскочила.
— Ой-ой-ой! Домовой! И-и-и-и!.. На трубе — домовой! — заверещала она диким голосом на всю Лённебергу.

Суровый и непреклонный, словно полководец, стоял он у окошка сарая, как у бойницы, и старательно целился.
— Выстрелю в первого, кто подойдёт! — предупредил он строго.
— О Эмиль, милый мой сыночек, не говори так! — рыдала мама. — Выходи! Выходи, пожалуйста, выходи поскорее!
Но Эмиль оставался непреклонен. Тогда выступил Альфред:
— Давай, старик, выходи! Лучше пойдём с тобой купаться на озеро!
— Ты давай играй на гармошке своей Лине, — с горечью ответил Эмиль. — А я здесь посижу.
Вскоре всем стало ясно, что Эмиля ничем не проймёшь. Ни угрозами, ни посулами — он неумолим. И папа сказал, чтобы все шли спать, ведь завтра рабочий день. Так и сделали. И папа Эмиля, и его мама, и сестрёнка Ида отправились спать, а Альфред и Лина снова уселись на крылечке.

Эмиль сидел в запертом сарае злой как собака. Нечего сказать — хорош юбилей! Ведь он вырезал сотого смешного человечка! Кроме того, нынче понедельник, а по понедельникам Альфреда никуда нельзя пригласить — он занят своими делами. По понедельникам Альфред сидит на крылечке с Линой, ухаживает за ней, играет ей на губной гармонике и ни за что на свете не пойдёт ни на какой пир, даже если это пир на весь мир.
Эмиль отшвырнул в сторону перочинный ножик. Как он одинок! Даже на Альфреда нельзя рассчитывать. И чем больше Эмиль думал о своём незавидном положении, тем больше злился. Разве это жизнь — просидеть от зари до зари, весь долгий день, в проклятом сарае! Да ещё в одной рубашке! У него даже не было времени одеться. Сегодня только и делали, что хватали его за руку и волокли под замок. Весь мир против него! Все тут, на хуторе Катхульт, спят и видят, чтобы он никогда не вышел из сарая. Ну что ж, пусть будет по-ихнему! Эмиль трахнул кулаком по верстаку с такой силой, что всё на нём подскочило. Они добились своего! Отныне он не выйдет отсюда! Никогда! Всю свою жизнь он просидит здесь, до самой смерти. Как есть — в ночной рубашке, с кепариком на голове, всеми покинутый, один как перст…

Папа разом вскочил на ноги и, несмотря на кляп из теста во рту, взревел так страшно и громко, что, наверное, было слышно на самом дальнем конце Лённеберги. Миска плотно сидела у него на голове, словно шлем викинга, а с его носа медленно стекало густое тёмное тесто.
Как раз в этот миг из прачечной вышла Крёсе-Майя. Она промывала там свиные кишки для набивки колбас. Когда она увидела папу Эмиля с лицом, залитым тёмной кровавой массой, то завизжала не своим голосом и со всех ног бросилась в деревню разносить эту страшную весть.
На визг Крёсе-Майи из коровника выбежала Лина, увидела папу Эмиля и завопила как оглашенная:
— Караул! Этот разбойник пристукнул своего отца! Беда! О-о-о!
Когда же мама Эмиля увидела, что случилось, она первым делом схватила сына за руку и прямым ходом потащила его назад, в сарай. Эмиль, всё ещё в одной рубашке, снова уселся на бревно и принялся вырезывать очередную смешную фигурку, а его мама в это время старательно очищала голову и лицо папы от налипшего теста для пальтов.
— Послушай, — сказал папа, — постарайся всё же наскрести с меня теста хоть на три-четыре штучки. Очень хочется пальтов!
Но мама Эмиля только горестно покачала головой.
— Что с воза упало, то пропало, — сказала она. — Придётся печь картофельные оладьи.
— Ха-ха-ха! Вот так так! — распевала маленькая Ида. — Ни обед, ни ужин! Никому не нужен!
Папа строго взглянул на неё, и она тут же умолкла.

«Сегодня, видно, он очень устал, — подумал Эмиль. — Человек, попавший в мышеловку, наверное, всегда так устаёт».
Эмиль сразу же заметил, что у папы обута только одна нога. Но Эмиль знал, что его папа славится своей бережливостью — он, может быть, решил с сегодняшнего дня снашивать подмётку только на одном башмаке, а на другом беречь. Но потом Эмиль разглядел на большом пальце босой папиной ноги ужасный кровоподтёк. И тогда он всё понял. Эта проклятая мышеловка так стукнула папу по пальцу, что теперь он не может надеть на ногу башмак. Эмилю стало стыдно, что своей дурацкой охотой на крысу он причинил папе боль, и ему захотелось тут же сказать папе что-нибудь очень приятное. Он помнил, что пальты — самое любимое папино блюдо, и потому, схватив со стола миску с тестом для пальтов, высунулся с ней в окно.
— Гляди, пап, — радостно крикнул он, — что у нас сегодня на обед! Пальты!
Папа не спеша сдвинул шляпу, которой прикрыл лицо, и мрачно взглянул на сына. Было ясно, что он всё ещё не забыл про мышеловку. И Эмилю ещё больше захотелось во что бы то ни стало хоть чем-нибудь порадовать папу.
— Ты только погляди, сколько тут в миске теста! — И он чуть ли не весь высунулся из окна, вытянув перед собой тяжёлую миску…
Ты верно сообразил! Эмиль не удержал миски! Она выскользнула у него из рук, перевернулась в воздухе, и всё тесто, приготовленное для пальтов, шмякнулось прямо на голову папе, который, как ты уже знаешь, отдыхал на траве под окном.
— Б-л-у-р-п! — только и произнёс папа, потому что вряд ли кто-нибудь на свете сможет произнести что-нибудь другое, когда у него и глаза, и рот, и нос густо залеплены жирным тестом для пальтов.

«А что, — подумал Эмиль, — если крыса во время обеда тихонько подкрадётся к папиному стулу и, не обнаружив ни крошки хлеба, примется глодать большой палец папиной ноги!» Нет, он этого не допустит! И Эмиль решительно поставил мышеловку под стол, как раз там, где обычно находятся папины ноги. Потом Эмиль лёг в постель и заснул, довольный собой. Когда было уже совсем светло, его разбудил ужасный крик. «Это они, наверно, вопят на радостях, что поймали крысу!» — решил Эмиль.
Но тут в комнату вбежала мама. Она выволокла Эмиля из постели и зашептала ему на ухо:
— Немедленно отправляйся в сарай и не попадайся папе на глаза, пока он не вытащит из мышеловки большой палец. Не то ты пропал, это точно!
Она схватила Эмиля за руку и потащила его из комнаты, в чём он был, а был он в ночной рубашке. Времени одеться решительно не оставалось. — Без ружарика и кепарика не пойду! — закричал Эмиль и заметался по комнате в поисках этих двух предметов первой необходимости. Наконец всё было найдено, и он помчался к сараю так прытко, что рубаха на нём трепетала, словно флаг на сильном ветру.
Ты, конечно, помнишь, что в сарае Эмиль отсиживал всякий раз, когда попадался с какой-нибудь шалостью. Мама сразу же задвинула засов, чтобы он не вырвался на волю. А сам он заперся изнутри, чтобы к нему никто не проник. Так что все предосторожности были соблюдены. Мама считала, что необходимо уберечь Эмиля от гнева отца.

Не спал только один Эмиль. Он лежал, лежал, потом не выдержал, тихонько встал с постели и осторожно, чтобы не скрипнула половица, на цыпочках проскользнул на кухню.
Во тьме горели зелёные глаза чужой кошки.
— Сидишь без дела? — спросил её Эмиль. — Мучаешься?
«Мяу!» — жалобно подтвердила кошка.
— Тогда иди домой, — сказал Эмиль. Ведь он очень любил животных и не позволял их мучить.
Он тихонько приоткрыл дверь, и чужая кошка пулей выскочила во двор. Итак, кошка ушла к себе домой, а крыса осталась тут. Значит, её надо было поймать во что бы то ни стало. Эмиль достал из ящика мышеловку, отрезал маленький кусочек сала и нацепил его на крючок. Сперва он решил поставить мышеловку возле двери чулана. Но потом передумал. Он рассуждал так: если крыса выглянет из двери чулана и сразу увидит капкан, она испугается и станет очень осторожной, и тогда поймать её не удастся. Лучше дать ей спокойно побегать по кухне, порезвиться — она заиграется, перестанет бояться и тут-то угодит в мышеловку. Он даже сперва решил поставить мышеловку Лине на голову, раз она говорила, что эта наглая крыса пробежала у неё по голове, но тут же отказался от этого плана — Лина могла проснуться и испортить всю охоту. Надо найти другое место. Лучше всего, пожалуй, поставить мышеловку под обеденный стол!

у Эмиля был жар. А теперь подумай, может ли быть что-нибудь ужаснее, чем проснуться от того, что у тебя по голове пробежала большая крыса? А это как раз и произошло с Линой. Она завопила не своим голосом и схватила кочергу, но крыса юркнула в какую-то щель и исчезла.
Папа Эмиля прямо из себя вышел, когда услыхал про крысу.
— Шутка сказать! — воскликнул он. — Да она же сожрёт у нас весь хлеб и всё мясо!
— И меня в придачу! — добавила Лина.
— Но главное — хлеб и мясо, — настаивал папа. — Нужно взять у соседей хорошую кошку и запереть на ночь на кухне.
Когда Эмиль услышал про крысу, он тут же стал придумывать способ её поймать. Мало ли что! А вдруг кошка промахнётся?…
Часам к десяти вечера температура у Эмиля упала, он почувствовал себя хорошо, и его так и распирало желание взяться за какое-нибудь полезное дело.

На кухне в Катхульте стоял старый деревянный диванчик, выкрашенный в синий цвет. На нём по ночам спала Лина. В те далёкие времена на кухнях во всех хуторах округа Смоланд стояли такие деревянные диванчики, на которых спали работницы. И в Катхульте всё было точно так, как везде. Лине очень удобно спалось на нём, и она никогда не просыпалась до звона будильника, который раздавался ровно в половине пятого утра. Тогда Лина поднималась и шла в хлев доить коров. Не успевала Лина выйти из кухни, как туда быстро входил папа Эмиля, чтобы выпить утреннюю чашку кофе в тишине и покое до того, как проснётся Эмиль.
«Как приятно, — думал папа, — сидеть одному за большим круглым столом и прислушиваться к птичьему щебету за окном да к кудахтанью кур. Как приятно, что не надо с опаской поглядывать на Эмиля!» Папа любил не торопясь попивать кофе, слегка раскачиваться на стуле и ощущать под босыми ступнями прохладные свежевымытые половицы, которые Лина выскребла добела. Папа Эмиля всегда ходил по утрам босиком, и не только потому, что ему это нравилось. Была у него и другая цель.
— Ты тоже могла бы быть побережливей, — сказал он как-то маме, которая, видно, из упрямства наотрез отказывалась ходить босиком. — Ты так неаккуратно носишь свои башмаки, что через десять лет наверняка придётся покупать новые.
— Наверняка! — произнесла мама таким тоном, что папе больше никогда не хотелось заводить об этом разговор.

«Чего ради ты это делаешь? — не раз спрашивал папа. — Только зря наш карандаш испишешь!»
Но маму это нимало не заботило. Она записывала все шалости Эмиля, чтобы он узнал, когда вырастет, что вытворял мальчишкой. И тогда он поймёт, почему его мама так рано поседела.
Только ты не подумай, что Эмиль был плохой — нет-нет, его мама говорила чистую правду, когда уверяла, что он прекрасный мальчик.
«Вчера Эмиль был выше всяких похвал, — писала она 27 июля в своей тетради. — За весь день ни разу не нашалил. Наверное, потому, что у него была высокая температура».
Но к вечеру 28 июля температура у Эмиля, видно, упала, потому что описание его проделок за этот день заняло несколько страниц. Эмиль был сильный, как бычок, и стоило ему чуть-чуть поправиться, как он начал проказничать пуще прежнего.

«Сроду не видела такого озорника!» — всё твердила Лина.

Когда жители Лённеберги принесли маме Эмиля деньги, собранные, чтобы отправить Эмиля в Америку, мама, как ты помнишь, очень рассердилась.
— Эмиль прекрасный мальчик, — твёрдо сказала мама. — И мы любим его таким, какой он есть! Он никуда не поедет!
А Лина подтвердила:
— Конечно! Об американцах ведь тоже надо подумать. Они не сделали нам ничего плохого, за что же нам насылать на них Эмиля?
Но тут мама Эмиля строго и укоризненно на неё посмотрела, и Лина поняла, что сморозила глупость. Она добавила, пытаясь исправить положение:
— В газете писали, что в Америке было страшное землетрясение… Я считаю, что после этого отправлять к ним Эмиля нельзя. Это жестоко и несправедливо!
— Иди-ка ты, Лина, лучше коров доить, — сказала мама. Лина взяла подойник, отправилась в хлев и стала доить так усердно, что брызги летели во все стороны. И при этом всё бормотала себе под нос:
— Должна же быть на свете справедливость. Нельзя, чтобы все беды разом обрушились на американцев. Но я готова с ними поменяться, я бы с радостью им написала: «Вот вам Эмиль, а землетрясение пришлите нам!»
Но она бесстыдно хвасталась. Куда ей писать в Америку — ведь её письмо и в Смоланде никто не мог разобрать. Нет уж, если кому писать в Америку, так это маме Эмиля. Она отлично умела писать и записывала все проделки Эмиля в синюю тетрадь, которую хранила в ящике стола.

Подумать только, как быстро прошёл целый длинный день… А он так и не увидел Альфреда!
Папа и мама Эмиля и Лина тоже устали. Они так долго искали друг друга и Эмиля, а Лина так долго искала Альфреда, что теперь никто из них не мог больше никого искать.
— Ой, как ноги болят! — сказала мама Эмиля, и папа сочувственно кивнул.
— Да, забавно побывать на таком празднике, — сказал он. — А теперь лучшее, что мы можем сделать, — это поехать домой.
И они поплелись на опушку леса, чтобы запрячь лошадь и поскорее вернуться на хутор. Подойдя поближе, они увидели, что к тому дереву, к которому они привязали Маркуса, привязана и их старая кобыла. Обе лошади мирно жевали сено. Мама Эмиля заплакала.
— Где же ты, мой малыш! — причитала она. — Где же ты, мой Эмиль!
Но Лина покачала головой.
— Этот мальчик не пропадёт… — заявила она. — Озорник он, и всё тут! Только и делает, что шалит.
Вдруг они услышали, что к ним кто-то бежит. Это оказался Альфред.
— Где Эмиль? — спросил он, с трудом переводя дух. — Я всё обегал. Весь день его ищу.
— А я и знать не хочу, где он, — обиженно сказала Лина и полезла в бричку, чтобы ехать домой.
И представь себе, она чуть не наступила на Эмиля. В бричке лежало сено и, зарывшись в него, спал Эмиль. Но он тут же проснулся и увидел, кто стоит у брички в красивой синей форме, всё ещё не отдышавшись от быстрого бега. Эмиль протянул руку и обнял Альфреда за шею.
— Это ты, Альфред! — радостно проговорил он и тут же снова заснул.
А потом все жители хутора поехали домой, в Катхульт. Маркус бодро бежал рысью, а Юлан поспевала, как могла, — её привязали сзади к коляске. Эмиль снова проснулся и увидел тёмный лес и светлое летнее небо, он вдохнул запах сена и лошади и услышал топот копыт и скрип колёс. Но почти всю дорогу он проспал, и ему приснилось, что Альфред скоро вернётся домой, в Катхульт, к Эмилю. Так оно и случилось.

— Руки вверх, не то стрелять буду! — крикнула бородатая дама.
И тут уж настал черёд Ворона побледнеть как полотно, и он поднял руки. Он стоял и дрожал, а бородатая дама так громко звала полицию, что голос её разнёсся по всему Хультсфредскому полю.
Полицейские прибежали, и с тех пор Ворона никто никогда не видел, а во всём Смоланде не было больше ни одной кражи. О бородатой даме, поймавшей Ворона, много писали во всех газетах. Но никто ни строчки не написал об Эмиле и о его ружарике. Вот я и думаю, что давно пора рассказать, как всё было на самом деле.
— Здорово, что я взял с собой в Хультсфред кепарик и ружарик! — сказал Эмиль, когда полицейские повели Ворона в участок.
— Да, ты смелый мальчик, — сказала бородатая дама. — В награду можешь смотреть на мою бороду сколько твоей душе угодно.
Но Эмиль устал. Он больше не хотел ни смотреть на бороду, ни развлекаться. Он хотел только спать. К тому же начало темнеть.

Эмиль обходил все балаганы и внимательно смотрел по сторонам, не теряя надежды найти Альфреда. Так он снова оказался у палатки бородатой дамы. Он заглянул в палатку и увидел, что дама считает деньги. Ей, конечно, хотелось узнать, сколько она получила за свою бороду в это счастливое воскресенье.
Сумма, видно, была немалая, потому что она усмехнулась и радостно погладила свою бороду. И тут она увидела Эмиля.
— Заходи, малыш! — крикнула она. — Ты такой славный мальчуган, можешь бесплатно посмотреть на меня.
Эмиль уже видел её бороду, но не хотел быть невежливым. Он вошёл в палатку со своим кепариком на голове и ружариком в руке и долго-долго глядел на бороду дамы — примерно на двадцать пять эре. — Как отрастить такую красивую бороду? — спросил он.
Но бородатая дама ему не ответила, потому что в этот момент кто-то произнёс глухим голосом:
— Отдавай деньги, не то я срежу тебе бороду!
Это был Ворон. Они не заметили, как он прокрался в палатку.
Бородатая дама побледнела как полотно — конечно, побледнела только та часть лица, где не было бороды. Бедняжка уже протянула было всю выручку Ворону, но тут Эмиль сунул ей в руки свой ружарик.
— Защищайся! — крикнул он.
И бородатая дама схватила ружьё. В полутьме палатки было трудно что-либо разглядеть, и дама решила, что Эмиль дал ей настоящее ружьё, такое, которое стреляет. И что самое удивительное… Ворон тоже так подумал!

Выговор у него был самый что ни на есть смоландский, хотя в этом, конечно, его вины не было. Ведь в Смоланде все говорят не так, как в столице. Вот, к примеру, надо Эмилю сказать: «Дайте мне кепку!» — как сказал бы ты или любой другой мальчик, а он говорит: «Где мой кепарик?» Была у него такая суконная кепочка с маленьким козырьком, которую как-то привёз ему из города отец. Как он ей тогда обрадовался! Даже когда спать ложился, требовал: «Где мой кепарик?» Маме, конечно, не нравилось, что он спит в суконной кепке, и она прятала её от него. Но он поднимал такой крик, что слышно было на другом конце Лённеберги: «Где мой кепарик?!»

Раки — большие хитрецы, хватка у них мёртвая, и добычу они сжимают своими клещами всё сильнее и сильнее, и нечего удивляться, что папа Эмиля завопил не своим голосом, когда ему в палец вцепился рак! А мама Эмиля и сестрёнка Ида тоже завопили, потому что, открыв глаза, они увидели раков, которые ползали по полу, — целое полчище раков! Уж тут было от чего потерять голову!
— Эмиль! — неестественно громко позвал папа Эмиля, набрав полные лёгкие воздуха. Впрочем, он позвал сына не только потому, что был очень зол, — ему нужны были клещи, чтобы отодрать рака.
Но Эмиль только что заснул, и разбудить его было нелегко. Папе Эмиля пришлось самому проскакать на одной ноге к ящику с инструментами, стоящему в кухонном шкафу, и достать оттуда клещи. Когда сестрёнка Ида увидела, как её папа прыгает на одной ноге, а на пальце другой у него висит рак, она засмеялась, решив, что это новая увлекательная игра. Она даже пожалела Эмиля — спит как сурок, когда так весело!
— Проснись, Эмиль! — закричала она. — Ну, давай проснись, ты только погляди, как смешно! Ой, как смешно!
Но она тут же умолкла, потому что папа бросил на неё мрачный взгляд, и она поняла, что ему всё это вовсе не кажется таким уж смешным. А мама Эмиля тем временем ползала по полу и ловила раков. Только через два часа ей удалось наконец всех переловить.

Но на этом история не кончилась. После обеда к воротам Катхульта подошли три мрачных господина, одетых во всё чёрное. Оказалось, они из Лённебергского общества трезвости. Но ты, наверное, даже и не знаешь, что это такое — общество трезвости. Надо тебе сказать, что в те давние времена такие общества были не только в Лённеберге, но и повсюду в Смоланде. Их задача заключалась в борьбе с пьянством, потому что пьянство — страшное зло, которое делало, да и сейчас ещё делает, несчастными многих людей. Крёсе-Майя столько всем наплела про пьянство Эмиля, что этот слух дошёл и до общества трезвости. И вот три главных трезвенника пришли на хутор, чтобы поговорить с родителями Эмиля. Они объявили, что Эмиль должен явиться на заседание общества, там его перевоспитают на глазах у всех, и он тоже станет трезвенником. Когда мама Эмиля это услышала, она очень рассердилась и объяснила, как было дело. Но рассказ о пьяных вишнях не успокоил мрачных посетителей, они только сокрушённо качали головами, а один из них сказал:
— Вишни вишнями, а что у Эмиля на уме, всякому ясно! Хороший нагоняй ему не помешает.
Папу Эмиля это убедило. Предстоящее посещение общества трезвости его не радовало: не очень-то приятно стоять и слушать, как ругают твоего сына. Кому охота срамиться перед людьми? Но может быть, думал папа Эмиля, это пойдёт Эмилю на пользу и он навсегда станет трезвенником.
— Хорошо, я сам с ним приду, — хмуро сказал папа.

— Бедная Лотта, — прошептала сестрёнка Ида. Она протянула руку и погладила Лотту.
И представь себе, Лотта ожила от этого прикосновения! Она раскрыла глаза, сердито закудахтала, взмахнула крыльями, слетела с чурбака и, хромая, скрылась за дверью. Ида застыла от изумления.
Она не знала, что и подумать: может, она волшебница, может, как в сказке, стоит ей коснуться рукой мёртвого, и он оживёт? Все так волновались за Эмиля, что никто и не взглянул на кур, недвижимо лежавших в траве. Но Ида похлопала каждую из них рукой, и представь себе, все они, одна за другой, оживали прямо на глазах. Да-да, они задвигались, замахали крыльями, потому что вовсе не умерли, а просто потеряли сознание от страха, когда за ними погнался Свинушок, — так с курами иногда бывает. А Ида с гордым видом вбежала в кухню, где рыдала её мама.
— Мама, мама, я воскресила всех кур! — выпалила она прямо с порога.
Свинушок, петух и Эмиль были на следующее утро здоровы. Петух, правда, ещё целых три дня не мог как следует кукарекать. Он то и дело пытался крикнуть во всё горло «ку-ка-реку», но всякий раз у него вырывался такой странный звук, что он чувствовал себя очень неловко. К тому же куры глядели на него с явным неодобрением, и тогда он смущённо убегал в кусты.
А вот Свинушок не стыдился. Зато Эмиль не знал, куда деваться от стыда, а тут ещё Лина его всё время дразнила:
— Ты не только напился, как свинья, но и вместе со свиньёй. Ну и дела! У нас на хуторе двое пьяниц, ты да Свинушок. Теперь тебя все будут звать пьяницей.

Когда Эмиль вышел из сарая, он увидел, что петух и Свинушок опять принялись за вишни. Хороши голубчики, ничего не скажешь! Сперва до смерти пугают кур, а потом как ни в чём не бывало продолжают пировать! Видать, у петуха нет ни капли совести! Неужели ему наплевать, что он разом лишился всех своих подруг? Куда там! Он и не глядел на них!
Впрочем, на этот раз пиршество длилось недолго. Петух тут же опять свалился, а вслед за ним и Свинушок. Эмиль так сердился на них, что даже не мучил себя вопросом: живы ли они? Да это и было видно: петух чуть слышно кукарекал и слабо подёргивал лапами, а Свинушок просто спал и даже храпел, но время от времени пытался открыть глаза, правда без особого успеха.
В траве валялись рассыпанные вишни, и Эмилю захотелось их попробовать. Он сунул в рот одну, потом ещё одну, и ещё, и ещё. Вкус у них был не такой, какой обычно бывает у вишен, но Эмилю понравился. «Как это можно выбрасывать такие вкусные вишни!.. Но мама велела…» Да, мама… Надо бы пойти к ней и рассказать, какое несчастье случилось с курами. Но ему что-то не очень хотелось идти. Собственно говоря, совсем не хотелось. Он в задумчивости съел ещё несколько вишен… Нет, идти было решительно неохота.
На кухне мама Эмиля готовила ужин. И вот наконец пришли с поля папа Эмиля, Альфред, Лина и Крёсе-Майя. Они были усталые и голодные после долгого рабочего дня и тут же сели за стол. Но место Эмиля так и осталось пустым, и тогда мама спохватилась, что она уже давно не видит своего мальчика.
— Лина, пойди позови Эмиля, он, наверно, играет у хлева со Свинушком, — сказала мама.
Лина долго не возвращалась, а когда вернулась, то в кухню не вошла, а застыла на пороге. Она явно хотела привлечь к себе внимание.