Уничтожьте всех дикарей

Британцы всегда считали собственную экспансию само собой разумеющимся правом. Французскую экспансию в Северной Африке и русскую экспансию в Центральной Азии, с другой стороны, они рассматривали как предосудительные акты агрессии. А что немецкая экспансия является в высшей степени аморальной - на этом сошлись и французы, и русские, и британцы.

Утрату чувствуешь спиной.
Спереди ещё можно поддерживать внешний вид. Лицо, если нет никого другого, может встретиться с собою в зеркале. А вот загривок твой одинок.
Живот можно обнять руками. Но спина твоя останется одинокой.
Вот почему сирен и джиннов рисуют с полыми спинами – никто и никогда не прижимает к ним сзади свой тёплый живот. Вместо этого их долбит стамеска одиночества. С одиночеством не встречаешься. Оно подходит сзади и наваливается на тебя.

Эволюция, в отличие от революции, не пожирает своих детей - она истребляет отцов.

Никто не обращает внимания на то, что в то время, когда Гитлер был ребенком, основной составляющей европейского взгляда на человечество было убеждение в том, что "низшие расы" самой природой обречены на вымирание, так что истинное сострадание со стороны высших рас по отношению к ним должно было бы состоять в ускорении этого конца.

Широкая образованная публика всегда знала о тех преступлениях, что совершались и совершаются во имя Прогресса, Цивилизации, Демократии и Рынка.

Но я точно знаю одно - что людей охватывает своего рода безумие, когда они переходят к насилию... Насилие захватывает, трансформирует, делает их - даже после того как всё кончено - неузнаваемыми.

Тебе известно уже достаточно. И мне тоже. Нам не хватает не знаний. Нам не хватает смелости понять то, что мы знаем, и сделать выводы.

Слишком много европейцев было склонно истолковывать военное первенство как интеллектуальное и даже биологическое превосходство.

Сознательность предполагает общественность.

Захватническая экспансия европейских наций, сопровождавшаяся разработкой бесстыдной концепции уничтожения, задала те соответственные шаблоны мысли и те политические прецеденты, которые сделали возможным новые акты насилия, достигшие своей кульминации в наиболее ужасающем преступлении - холокосте.

Когда то, что творилось в сердце тьмы, потом повторилось в самом сердце Европы, его никто не узнал. Никто не захотел признать того, что было известно всем.

Невидимость нападавших много позже вспоминала в своём романе оставшаяся в живых дочь вождя: «И они пришли, невидимые белые, сея смерть издалека…»
Мало кому из западных писателей удавалось с большим сочувствием описать эту беспомощную ярость перед лицом нескольких высших сил, которым даже не нужно сходить на берег, чтобы убивать — победоносным в самом своём отсутствии.

Два конрадовских изгоя добывают слоновую кость посредством работорговли. «Кто узнает об этом, если мы будем держать язык за зубами? Ведь здесь никого нет». И как раз в этом коренится проблема, говорит рассказчик. Когда вокруг никого нет и ты «оставлен наедине со своей собственной слабостью», можно дойти до чего угодно.

Возможно, в страхе и опасности мы ищем более мощного восприятия жизни, более сильной, глубокой формы существования? Я боюсь, следовательно, я существую.

Аушвиц был лишь современным промышленным применением политики уничтожения, на которой давно уже покоилось европейское мировое господство.

Этот бог, который создал таких как мы, был ли он в своем уме?

"Мы не можем брать с собой слабаков и идиотов. Они должны умереть. Они должны захотеть умереть. В конце концов, продолжать жить и порочить расу было бы своего рода нелояльностью с их стороны". Когда это было написано, Адольфу Гитлеру было всего восемь лет от роду.

Доиндустриальная Европа мало что могла предложить остальному миру. Нашим основным предметом экспорта была сила. По всему остальному миру к нам относились как к воинам-кочевникам, своего рода монголо-татарам. Те правили из седла, мы - с палуб кораблей.