Разрозненные страницы

Много раз я слышала выражение «зеленая Англия». И увидела, что это истинная правда. Англия совсем зеленая, изумрудная. Нет ни одного голого клочка земли, даже в городах. Все зеленое, какого-то особенного зеленого цвета. Такой зеленой травы, газонов я больше не встречала нигде никогда, хотя газоны есть во всем мире. И главное — по этой траве можно ходить. Велят ходить. Я шла к зданию какого-то маленького музея внутри ограды и искала дорожку, стараясь не ступать на траву. А господин в шляпе — видно, сторож или садовник — сказал мне улыбаясь:
— Идите прямо по траве. Не беспокойтесь, газон ничего не боится. Идите прямо, здесь ближе ко входу.
(Это как в Персии: там на базаре лежали на дороге ковры, и торговцы велели ходить прямо по ним.)

Магазин «Детский мир», огромный детский мир… Я осторожно пробираюсь через толпу и вдруг получаю основательный толчок. Передо мной останавливается громадная тетя и громовым голосом кричит:
— Наталья, не отставай! Сколько раз тетя Клава должна тебе повторять, что, пока ты не научишься работать локтями и расталкивать всех, как надо, ты не станешь настоящим человеком!
Не знаю, послушалась ли девочка советов тети Клавы, но я надеюсь, что эта крохотная Наталья все-таки найдет другой способ стать настоящим человеком…

В сквере две молодые мамы идут с двумя девочками и мальчиком. Я замечаю, что мальчик внезапно остановился, увидев что-то на дорожке. Мама кричит ему:
— Валерик, в чем дело? Иди сюда! Мы уходим.
Мальчик не двигается с места. Мама возвращается к нему узнать, что случилось, и видит, что мальчик, не отрываясь, смотрит на зеленого жучка, ползущего по желтому песку. Она улыбается и говорит:
— Ну что ты, дурачок! Чего ты боишься? Наступи на него, и дело с концом.
Мальчик поднимает на мать глаза. Они полны удивления и ужаса. Он впервые в жизни увидел зеленое чудо, живое, двигающееся под солнцем, и мама предлагает уничтожить его.

…Кому довелось видеть Корнея Ивановича, знает, как счастливо чувствовали себя люди рядом с ним. Встретит он грустного мальчика на дороге и вдруг начнет так искусно жонглировать своей палкой, что тот невольно откроет рот и засмеется. Взрослого собеседника он удивит неожиданной шуткой или рассказом. И вот так всюду, всегда он щедро тратил свой чудесный дар радовать людей. Если бы Корнею Ивановичу дали волю, он бы совсем не думал о себе, о своем здоровье, о своих годах.
В Переделкине на большой поляне Корней Иванович каждый год устраивал костер для детей. В этот день взрослые и дети заполняли дороги и дорожки поселка, и все дороги вели на участок Чуковского. Здесь, в зале под голубым куполом, хватало места для всех.
За вход на костер взималась плата — любое количество еловых шишек. У входа их уже огромная гора, которая потом полетит в костер. Фотографы снимают ребят, принесших шишки в руках, в корзинах, в ведрах. Приезжали артисты, писатели, звери из цирка в фургонах. За ширмами дети готовились к выступлениям. Младшему из выступающих — три года.
Вот показался Корней Иванович. На голове у него убор индейского вождя. Голубые перья развеваются по ветру. Вот он сел в первый ряд — и праздник начался. Громче всех смеется Корней Иванович. Он душа праздника.
Праздник длится до темноты, догорает костер, но никому не хочется уходить.

С каждым ребенком можно договориться (это моя точка зрения). Надо только угадать настроение этого маленького человека. Даже на самых неукротимых можно найти управу.
Мы с Никитой долго были соседями и даже дружили.
Только иногда мне казалось, что для своих четырех лет он какой-то слишком воинственный и даже немного кровожадный. Проходя мимо его дверей, постоянно можно было слышать вопли или зловещий шепот. Это он ломал свои игрушки и все комментировал:
— Они ка-ак навалились, ка-ак оторвали у него все ноги, а он как вскочил, как схватил кубик и как стал их душить!.. Они его сразу окружили и стали тогда в него стрелять, а он выхватил саблю и всех их тогда убил!..
Однажды, когда он вопил слишком громко и его никто не мог утихомирить — ни мама, ни бабушка, уверявшие меня, что это вообще невозможно, что это маленький ребенок и т. д., — я сказала, что усмирю его в течение нескольких минут. Они не поверили. А я вошла в комнату и сказала:
— Нико, ты можешь мне помочь?
— Могу, — ответил Никита. — Чего тебе надо?
— Мне нужно, чтобы ты написал стихи.
— Зачем же их писать? У меня тысяча стихов в книжке. Сейчас я их тебе дам.
— Нет, мне обязательно надо, чтобы ты сам их написал.
— Ну ладно, тогда давай скорей.
— А разве ты умеешь писать стихи?
— Конечно, умею. Это очень просто: сначала делают обложку.
— Ну что ты? — удивилась я. — Сначала идут к редактору. Это я точно знаю.
Короче говоря, мы договорились, сели сочинять стихи, и наступила тишина. Это занятие ему так понравилось, что мы стали сочинять вместе.
— Рина, ты свободна? — врывался ко мне Никита. — Я уже придумал заглавие: «Зима». Только у меня нет еще рихмы.
Мы садились и начинали сочинять. Иногда все складывалось сразу, и находились «рихмы», и все получалось, и мы оба были довольны. Иногда мы долго спорили и ссорились.
— Ну нет, так не пойдет, —
заявлял он, когда я что-нибудь предлагала.
— Ну, а это уж совсем никуда не годится, — говорила я возмущенно. — Как это может быть такая строчка? «Иду я, видно, в валенках по горке ледяной».
Сочинять нам приходилось довольно редко. Мы оба были занятые люди, а кроме того, иногда он заявлял мне:
— Слушай, я сейчас ухожу с бабушкой гулять, а ты пока садись и сочиняй мои стихи.
Когда у нас на разных листочках было уже целых два стихотворения, Никита спросил:
— Ну что, уже можно идти к редактору?

В антракте мы узнали, что произошла целая история. Какие-то кретины из числа присутствующих начали задевать дурацкими, оскорбительными репликами Сергея Есенина. Он легко поддавался на такие провокации – начал ругаться. Одни его останавливали, стыдили, другие, наоборот, подзуживали. Короче, началась драка. Это была нэпмановская молодежь. Так они развлекались. На другой день одни могли рассказывать, что заступались за Есенина, другие – что хотели проучить его. Участие в таком скандале – уже реклама для них: глядишь, и их ничтожные имена упомянут в хронике рядом с Есениным.

После концерта все что-то оживленно рассказывали, обсуждали, а я почему-то отнеслась к инциденту спокойно. Только жалко было, что опять имя поэта связывают с каким-то скандалом. Сергея Есенина я видела несколько раз. Разговаривать не приходилось, но один раз слушала, когда он читал. И всегда с отчаянием воспринимала рассказы о его неудачах, восторгалась его стихами и боялась за его судьбу. Жалела его издали.

И вот на другой день после того концерта в Свободном театре я сидела в своем «Англетере». В дверь постучали. Вошел Есенин. Я этого не ожидала. А он пришел просить у меня прощения, будто там, в зале, все произошло из-за него. Просит простить. Я его утешала. Он меня поцеловал и был, по-моему, рад, что я не сердилась. Он побыл недолго, и я его не удерживала, но потом болела душа: один раз видела его так близко, могла говорить, слушать. А разговор был ни о чем и ни за чем. Все всегда постоянно обсуждали: как так? почему? отчего? – всё о нем, о его женитьбе, делах, поведении. А он вот так. И всё.

...впервые появилось художественное чтение. Придумали тогда артисты — Яхонтов и другие — читать со сцены литературные фрагменты (Лескова, Чехова, Сейфуллину, Бабеля). Драматические актеры на вопрос, кто сейчас на сцене, насмешливо отвечали:
— Кто–то читает вслух.
Сейчас мастера художественного слова также необходимы людям и читают любимые наши страницы и по радио, и на сцене, и по телевидению, иногда целиком произведения Шолохова, Толстого, Айтматова.
Тогда еще не было ни микрофонов, ни вопящих девиц, ни электрогитар, ни фонограмм, ни Пахмутовой с Добронравовым. Было только право добиваться победы над зрителем, заставляя его чувствовать себя укрощенным и обогащенным.

«Наши дружинники-пожарные дежурили все дни. Там были и Добронравов, и Мессерер, и Хмелев, и Комиссаров. Все они сразу после сигнала воздушной тревоги бежали к своим постам в полной темноте. Многие из них, как мальчишки, лазали на пятнадцатый этаж смотреть работу наших зенитчиков, приносили оттуда осколки снарядов, которые сыпались дождем. Солдаты были в шлемах, а дружинникам шлемов не полагалось. Я сказала К.Т.Т., когда он мчался на дежурство:
— Слушай, ты надень хоть кастрюлю, а то пробьет тебе голову осколком!
Он ответил:
— Я дворянин. Я не могу умирать с кастрюлей на голове! — И ушел.»