Сильная рука водила смычком, будто по нервам сердца: звуки послушно плакали и хохотали, обдавали слушателя точно морской волной, бросали в пучину и вдруг выкидывали на высоту и несли в воздушное пространство. Целые миры отверзались перед ним, понеслись видения, открылись волшебные страны. ... ....

- Совсем необыкновенный ты, Борюшка, - сказала она - какой-то хороший урод! Бог тебя ведает, кто ты есть!

- Здравствуйте, Татьяна Марковна, - сунулся он поцеловать у ней руку, - я вам привез концерты в билет... - начал он скороговоркой.

• Что ты мелешь, опомнись... - остановила его мать.
• Ох, билеты в концерт, благотворительный. Я взял и вам, маменька, и Вере Васильевне, и Марфе Васильевне, и Борису Павлычу... Отличный концерт: первая певица из Москвы...
• Зачем нам в концерт? - сказала бабушка, глядя на него искоса, - у нас соловьи в роще хорошо поют. Вот ужо пойдем их слушать даром.

- Да это допотопное сочинение...

• Ну, ты после потопа родился и сочиняй свои драмы и романы, а нам не мешай!

- До того мне! - проворчал он небрежно, - своих драм не оберешься...

• Что: или тяжело жить на свете? - насмешливо продолжала бабушка, - шутка ли, сколько раз в сутки с боку на бок придется перевалиться!

- Как же заслужить это счастье? - спросил он с иронией, - позвольте спросить.

• Какое счастье?
• Счастье приобрести вашу любовь.
• Любовь, говорят, дается без всякой заслуги, так. Ведь она слепая!..

Леонтий принадлежал к породе тех, погруженных в книги и ничего, кроме их, не ведающих ученых, живущих прошлою или идеальною жизнию, жизнию цифр, гипотез, теорий и систем, и не замечающих настоящей, кругом текущей жизни. Выводится и, кажется, вывелась теперь эта любопытная порода людей на белом свете. Изида сняла вуаль с лица, и жрецы ее, стыдясь, сбросили парики, мантии, длиннополые сюртуки, надели фраки, пальто и вмешались в толпу.

В другом месте видел Райский такую же, сидящую у окна, пожилую женщину, весь век проведшую в своем переулке, без суматохи, без страстей и волнений, без ежедневных встреч с бесконечно-разнообразной породой подобных себе, и не ведающую скуки, которую так глубоко и тяжко ведают в больших городах, в центре дел и развлечений.

Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше, какой бывает на море, штиль широкой, степной, сельской и городской русской жизни. Это не город, а кладбище, как все эти города.

- Да дайте же завтракать! Что это не дождешься ? Помещик приехал в свое родовое имение, а ничего не готово: точно на станции! Что прежде готово, то и подавайте.

• Бабушка! Ничего не надо. Я сыт по горло. На одной станции я пил чай, на другой - молоко, на третьей попал на крестьянскую свадьбу - меня вином потчевали, ел мед, пряники...
• Ты ехал к себе, в бабушкино гнездо, и не постыдился есть всякую дрянь.

- Каков! - сказал Аянов. - Чудак! Он, в самом деле, не в монахи ли собирается? Шляпа продавлена, весь в масляных пятнах, нищ, ободран. Сущий мученик! Не пьет ли он?

• Кроме воды, ничего.
• Ну, так удавится или с ума сойдет.

То писал он стихи и читал громко, упиваясь музыкой их, то рисовал опять берег и плавал в трепете, в неге: чего-то ждал впереди - не знал чего, но вздрагивал страстно, как будто предчувствуя какие-то исполинские, роскошные наслаждения, видя тот мир, где все слышатся звуки, где все носятся картины, где плещет, играет, бьется другая, заманчивая жизнь, как в тех книгах, а не та, которая окружает его...

Он пугался этих приговоров, плакал втихомолку и думал иногда с отчаянием, отчего он лентяй и лежебока? "Что я такое? что из меня будет?" - думал он и слышал суровое: "Учись, вон как учатся Саврасов, Коврикин, Малюев, Чудин, - первые ученики!"

А в воскресенье Райский поехал домой, нашел в шкафе "Освобожденный Иерусалим " в переводе Москотильникова и забыл об угрозе, и не тронулся с дивана, наскоро пообедал, опять лег читать до темноты. А в понедельник утром унес книгу в училище и тайком, торопливо и с жадностью, почитывал и, дочитавши, недели две рассказывал читанное то тому, то другому.

- Посмотрите, все эти идущие, едущие, снующие взад и вперед, все эти живые, не полинявшие люди - все за меня! Идите же к ним, кузина, а не от них назад! Там жизнь... - Он опустил портьеру. - А здесь кладбище.

- Но ведь я...совершенство, cousin? Вы мне третьего дня сказали и даже собрались доказать, если б я только захотела слушать...

• Да, вы совершенны, кузина; но ведь Венера Милосская, головка Греза, женщины Рубенса -- еще совершеннее вас. Зато... ваша жизнь, ваши правила... куда как несовершенны!

Они с восторгом припоминали, как граф Борис или Денис проигрывал кучи золота; терзались тем, что сами тратили так мало, жили так мизерно.

И другие, прежние его подчиненные, еще недавно облизывавшиеся от его похвалы, вдруг будто прозрели и поняли «правду» в поступке Райского, краснея за напрасность своего долговременного поклонения фальшивому пугале-авторитету.

– Не этой силой хотел бы я удержать тебя, Вера!

– От чего удержать? – спросила она почти грубо.

– Может быть – от гибели…

– Разве можно погубить меня, если я не хочу?

– Ты не хочешь, а гибнешь…

– А если я хочу гибнуть?

Он молчал.

– И никакой гибели нет: мне нужно видеться, чтоб… расстаться…

– Чтоб расстаться – не надо видеться…

Иди, не падай - дойдешь!