И здесь, и там, и тогда...

Единственное, что смущает Франсин, недавно напечатавшую в "Нью-йоркере" большой очерк о своей матери и ее романе с Маяковским, так это то, как мог Маяковский летом 1929 года писать обеим дамам влюбленные письма и засыпать их исступленными телеграммами, обеим предлагая руку и сердце. Но это ведь так по-мужски, дорогая Франсин.

Позднее, впрочем, подкралась беда: скаредные газетчики перестали платить за слишком короткие сточки (скажем, содержащие одно излюбленное словечко "да"). Один из современников рассказывает, что застал Дюма за странным занятием: творец кромсал диалоги немногословного слуги Гримо - какой в них был теперь прок, в неоплаченных?

Пока он открыл, впрочем лишь этот (давно уже известный миру) недорогой и гениальный способ отключаться от мучительных, разъедающих душу поисков и сомнений - винцо...

В Америке в упомянутом выше 1925 году Маяковский очень сблизился со своей переводчицей Элли Джонс. А в 1928 она приехала в Ниццу, чтобы показать Маяковскому побочный продукт его пропагандистских выступлений и ее синхронного перевода - их маленькую дочку.

Президенту Миттерану нанимали официальных "писателей". Они писали за президента, а содержали их налогоплательщики. И это справедливо: налогоплательщикам и читать всю эту болтовню (выражаясь по-французски, бла-бла-бла, только "л" у них помягче).

Но корыстная разгонка диалога в романе вообще была любимым занятием Дюма, искусно доившего газетную кассу, ибо платили сперва построчно. Процесс удлинения диалогов был несложен - один из собеседников представал то ли глуховатым, то ли глуповатым и все время все переспрашивал, превращая ответ в новый вопрос...

" - Это был видный мужчина?

• Да.
• Высокого роста?
• Да.
• Бледный...
• Да, да, именно такой".