Рассказы и сказки

Итак, Платонов... Наконец -то, я немного познакомилась с ним. Весьма противоречивые чувства, что я даже несколько растеряна - покупать его сборник рассказов или нет. Очень своеобразная подача у автора. При первом открытом мною рассказе "Река Потудань" мне не очень понравился литературный язык писателя. Возможно, это такой авторский приём, не знаю... Просто описываю свои ощущения. Что-то из разряда "Он пошёл. Она сказала. Он развернулся и ушёл."  Быть может, автор слегка примерил манеру тех людей, которых описал в этой трагической истории, чтобы лучше передать их жизнь послевоенную? Людей, которые то, что чувствовали, не в состоянии были описать даже друг другу, и делали всё молча, почти? Некая языковая подсушенность? Это единственное для меня объяснение.

Но и в рассказах "Девушка Роза", "Фро" я уловила похожие нотки в писательской манере, к которой нужно привыкнуть, если сразу не принимаешь. Такое чувство, что автору так было тяжело описывать то, что происходило в этих трагических историях с его героями, что у него сдавливало горло от слёз, которых он по-мужски стеснялся. И он скрывал эти слёзы спокойным повествованием, несколько торопясь досказать. Ему не до прикрас и лирики, когда о таком. Может, так? "Июльская гроза" и "Никита"- рассказы о детях, но очень своеобразные по содержанию и с двойным дном. Понравилась "Афродита"с философскими размышлениями главного героя, но из-за явного воспевания политического строя, избегу рецензии, чтобы не запутаться в противоречиях и не привлечь неприятные дискуссии...

Одним словом, мне всё равно понравился Платонов. Я поймала себя на мысли, что думаю о нём, вспоминаю каждый из прочитанных рассказов, которые продолжают, хоть и с некоторым опозданием и послевкусием раскрываться во мне. Каждый из них достоин глубокого отзыва на самом деле. Просто, нужно посидеть и немного успокоить своего внутреннего ребёнка, который расплакался от нового блюда, отчего встал из-за стола и начал капризно топать ножкой, а от одного рассказа - так вообще грохнулся на пол и забился в истерике - ну, как бывает у некоторых избалованных чад... Но буянить бесполезно - мама уже заказала книгу!

************************************************************************************************************

Итак, рассказ "Цветок на земле". Это просто невероятно! И дело не только в том, что мне понравилась эта своеобразная притча о жизни, а ещё и в том, что год назад я написала миниатюру, очень похожую на этот рассказ. Она у меня называется "Чувства", и я выложу её в ближайшее время под этой книгой в историях, без изменений. А пока Платонов :

"Дед повел Афоню полевой дорогой, и они вышли на пастбище, где рос сладкий клевер для коров, травы и цветы. Дед остановился у голубого цветка, терпеливо росшего корнем из мелкого чистого песка, показал на него Афоне, потом согнулся и осторожно потрогал тот цветок.
— Это я сам знаю! — протяжно сказал Афоня. — А мне нужно, что самое главное бывает, ты скажи мне про все! А этот цвет растет, он не все!
Дедушка Тит задумался и осерчал на внука.
— Тут самое главное тебе и есть!.. Ты видишь — песок мертвый лежит, он каменная крошка, и более нет ничего, а камень не живет и не дышит, он мертвый прах. Понял теперь?
— Нет, дедушка Тит, — сказал Афоня. — Тут понятного нету.
— Ну, не понял, так чего же тебе надо, раз ты непонятливый? А цветок, ты видишь, жалконький такой, а он живой, и тело себе он сделал из мертвого праха. Стало быть, он мертвую сыпучую землю обращает в живое тело, и пахнет от него самого чистым духом. Вот тебе и есть самое главное дело на белом свете, вот тебе и есть, откуда все берется. Цветок этот — самый святой труженик, он из смерти работает жизнь."

Не захотелось нарушать стройную гармонию рассказа Платонова своими рассуждениями. А просто тихо перечитать эти мудрые, лучистые слова, вселяющие веру и добро в минуты душевного отчаяния и упадка сил в жизненном потоке суеты и разочарований.

"— Теперь я сам знаю про все! — сказал Афоня. — Иди домой, дедушка, ты опять, должно, спать захотел: у тебя глаза белые... Ты спи, а когда умрешь, ты не бойся, я узнаю у цветов, как они из праха живут, и ты опять будешь жить из своего праха. Ты, дедушка, не бойся!"

Однажды, в детстве, я стал свидетелем настоящего чуда: взобравшись на высокий, тополь, к старому гнезду, чем-то похожем на терновый венец, но словно бы утеплённый, русский венец, я заглянул в него и… ахнул. В гнезде не было птенцов, не было яичек, но из серого и замшелого, богом забытого вещества гнезда, рос одинокий и прекрасный аленький цветок. Это было лучше, чем в сказке. Помню, что я тогда подумал с грустной улыбкой: а может быть этот цветок, всё это время ждал меня? Может быть я…. чудовище? Маленькое чудовище. И вот, мы нашли друг друга. Ни одному же мальчику не взбрело в голову взобраться, рискуя жизнью, на такую высоту, к богом забытому гнезду?

Может я лез к своей судьбе? В том смысле, что некоторые моменты жизни, как зёрнышко, заключают в себе всю нашу судьбу, в зачатке. Так и тут… я словно бы увидел судьбу своей любви, её обречённость и заколдованность: словно русский Ромео в синих шортиках, с зелёнкой на ободранной коленке, я лез не на балкон на втором этаже, к девушке (легко и банально! у нас в России, каждый третий алкоголик так делает), а к простой травке, (будущее имя моей возлюбленной), лез не с цветком, но — к цветку, который рос почти на уровне 4 этажа.

Как попал туда этот цветок? Наверно птица занесла в гнездо зёрнышко и кроху земли, и этого хватило. Так и творится мир и любовь и… воскресение умершей любви: почти из пустоты, из ничего, и вот.. этот цветок, словно Будда, парит над землёй, поджав колени красоты, и этого чуда никто не видит, как и мы не видим чуда, любви, бога… в суете своей прогуливаясь мимо деревьев, морали, нормы, страхов, сомнений и эго, и ни у кого не взбредёт в голову, просто бросить дела, не пойти на работу, не пойти в музей, или в чудесный итальянский ресторан в роскошном вечернем платье, а, вместо этого — полезть на дерево! К заброшенному, (как наш любимый человек), гнезду. - Любимый, ты куда полез! В костюме от Вивьен Шарде! Мы опаздываем в ресторан! - Любимая… я хочу сделать тебе подарок. Я лезу за чудом! - Господи, Саша.. ты когда успел напиться? - Я восхитительно трезв, любимая! Смотри, что нашёл тут в гнезде! (и тут раздаётся жуткое мяуканье и треск веток. Да, не всегда в гнезде — есть дивный цветок).

Этот маленький рассказ, Платонов написал в 1945 г, когда пришёл с войны.. почти в пустоту, пришёл: любимый сын Тошка — умер; с женой — прохладные, тлеющие отношения. Интересное дело. Когда Платонову и Дадзаю, цензура запрещала писать что-то сакральное, что рвалось из глубин их души, и тот и другой, в одно и тоже время, 1945, обращались.. к теме сказок. Но это были взрослые сказки, наполненные глубинным смыслом. Это даже забавно, что данный рассказ Платонова проходят в третьем классе: по своему внутреннему, нравственному космосу, это притча, уровня древнеиндийских Вед.

А может в этом и заключён божественный талант? Почти Евангелие красоты, равно понятное и ребёнку и звезде и мудрецу и травинке. Странно, что в школе не проходят Улыбку Джоконды: в ней ведь тоже, история всего человечества и любви и тайна далёкой звезды: по крайней мере, именно так мне в детстве рассказывал мой вечно-пьяный сосед Николай, вечно борющийся с женой, и —  с гравитацией, как космонавт на чужой и холодной планете. Иногда, жена и гравитация объединялись и мутузили Николая.

Рассказ чем-то напоминает творческую медитацию. Такие медитации были и у Будды, и у Пушкина и у одинокого цветка на вершине горы. Есть туристы, которые жадно взбираются на вершину, не понимая, что проходят мимо кроткого цветка в тени камня, и его красота — как раз и есть, духовная вершина, и возле неё надо остановиться, быть может — на часы и дни, ночи. так бывает и в жизни, к сожалению, и в любви. Вроде бы маленький рассказ на двух ладошках страничек, словно ребёнок принёс маме — какую-то божественную чепуху, которую он нашёл в траве, но какой бережный космос, тихо сверкает в этом рассказе! Всего на двух ладошках страниц!

Тематически, рассказ примыкает к другому маленькому притчевому шедевру Платонова — Никита, написанного в том же 1945. И если в Никите, мы видим как бы Евангелие от Платонова: маленький мальчик остаётся один в деревенском доме и дворике, словно в Эдеме: мама ушла на работу в поле (Вифлеем — дом хлеба), а отец — пропал на войне (Христос), и маленький мальчик как бы затерян в космосе своего дворика, и умершую бабушку — он видит в старой покосившейся баньке, а дедушку умершего — на солнце (чистый неоплатонизм: души людей, по Платону, после смерти улетают к звёздам).

В рассказе — Цветок на земле, удивительно, «стайкою наискосок» смещён акцент нравственного космоса: с мира ребёнка, на трагический мир цветка. И всё же, и этот мир — мир ребёнка: ребёнок-цветок. Цветок-ребёнок. Одинокий, как Маленький принц. На этот раз, Платонов дивно меняет вводные данные: мама всё так же уходит на работу, но уже не в поле, как в рассказе Никита: доить коров, в совхоз. Т.е. всё та же тонкая евангельская тема, как бы нарождающегося материнства в «хлеву», и снова, рождается из смерти — Христос: пропавший на войне, отец мальчика: у мальчика — удивительно символичное имя: Афоня. Афанасий: бессмертный: смерти нет.

Но на этот раз, мальчик в доме не один — с дедушкой (который, был мёртв в рассказе Никита и пребывал в отпуске — на солнце). У дедушки тоже символичное имя: Тит. Какой-нибудь лопоухо-бородый литературовед, стал бы копаться в книжной пыли, узнавать значение имени — Тит, и быть может докопался бы… до историка древности — Тита Ливия, а может даже и до удивлённой соседки в неглиже (когда мама в детстве перебирала на выходных, шкаф, вытаскивая старые вещи, я искренне боялся, что она вытащит сонного барабашку или — за ногу, сопротивляющуюся и кричащую соседку нашу, баб Машу: уж очень «глубоко копала» мама. Впрочем, как и я, в своих рецензиях: смуглый ангел.. если я нечаянно вытащу за ногу… твою улыбку милую, сонную, или тебя — целиком: не удивляйся).

На самом деле, всё много тоньше и проще: Тит — это имя-палиндром. Платонову нужен был именно этот почти безличный мазок закругления вечности, полный круг: от смерти ко сну жизни и обратно. Почти орнаментальное обозначение трёх крестов на Голгофе. Проще говоря, дедушка Тит — это образ Бога, и чуточку — Сфинкса, у которого одинокий мальчик выпытывает тайны вселенной.

Дедушка лежит на печи, и борется не то со смертью, не то — со сном. У него смежаются глаза, и мальчику на самом деле, невероятно жутко, что дедушка может вот-вот умереть и перейти в царство цветов и травы. Другими словами, на метафизическом уровне, Бог-Отец, словно бы тоскует о своём пропавшем на войне — Сыне (Христе). Сын — умер. Мы это знаем точно. Об этом кричит нравственный космос рассказа, кричит сама тишина и цветы — кричат. И дедушка (бог), тоже словно бы хочет чуточку умереть и встретиться с Сыном.

Разумеется, о таком не расскажут в третьем классе — седым и удивлённым детям. Впрочем, об этом не узнают и большинство взрослых читателей рассказа: потому что Платонов по сути ещё не разгадан, словно письмена Майя (до Кнорозова, которому, кстати, разгадать письмена помог его милый кот, и он завещал, чтобы имя кота было написано в научных скрижалях, рядом с его именем: в Мексике, установлен памятник Юрию Кнорозову вместе с котом на руках. Моя мечта, чтобы похожий памятник установили в Москве — чудесному поэту Ходасевичу, со своим котом Муром).

В бороде дедушки, мальчик находит крошки и даже… словно домового — комарика. Удивительный на самом деле момент каллапсического отблеска причастия: комарик — кровь, но комарик напуган этим миром, и словно бы прячется в бороде деда. как в дремучем лесу — первые христиане. Крошка и так понятно — хлеб. В бороде деда живёт живое существо.. словно это и правда, не дед, а древний Бог-Великан. Да и описан он странно: руки старые, загрубевшие, похожие на древесную кору. А грудь пахнет землёй. Это какой то храм, а не дедушка. Живой остров-храм, как рыба-кит.

Так голова Зевса, родила богиню Афину, а борода русского деда — словно бы родила и пригрела — комарика. Моя же бедовая голова, о мой смуглый ангел, постоянно беременна тобой и постоянно рожает мысли о тебе и мечты и надежды (тут бы мне хотелось пошутить, но не буду. Зато скажу.. что часто — это мертворождённые надежды. Фактически, выкидыш надежды, который я оплакиваю в ужасе и слезах, в окровавленной ванне или в окровавленной постели: я иногда начинаю тебе писать письмо и стихи — кровью, и не могу закончить. Словно бы закончил бы это письмо и стих — не я, но — ангел, с хромающим и заикающимся крылом: ангел-урод).

В пронзительном рассказе Чехова — Спать хочется, маленькая девочка, замаенная работой, борется со сном, укачивая младенца в колыбели. У Платонова почти всё наизнанку: ребёнок — колыбелит старика, от смерти его спасая: если дедушка заснёт — он умрёт. Дедушка всё знает, все тайны вселенной. Но… дедушка устал жить. Он уже многое забывать стал. И глаза его устали смотреть на этот безумный мир: русский Гамлет: уснуть, и видеть сны.. Но я бы сравнил его с добрым Вием. Мальчик живёт дома с Вием.. это же прекрасно! Жутко и прекрасно. Я почти так же живу с твоими нежными письмами из прошлого, смуглый ангел. Мальчик, от безысходности жизни, забирается к дедушке на печку, ближе к смерти, и… засыпает. И в этот миг дедушка просыпается. И тогда мальчик догадывается, что дедушка не спит, лишь когда он — мальчик, спит (умирает) — круговорот жизни и смерти в природе: мы заснули (умерли), цветок проснулся. мы — цветок..

Мальчик решает подкараулить сон дедушки, его бодрствование, т.е.- Вечность. На цыпочках, мальчик подходит к часам и пальчиком останавливает ход стрелок, чтобы они не колыбелили сон дедушки. Удивительный с эстетической точки зрения, момент. Это — момент смерти. Евангельское: «И времени больше не стало», и смутный отсвет сказки Аксакова — Аленький цветочек, где сёстры Настеньки перевели стрелки, чтобы она не встретилась с чудовищем и оно умерло. С этого момента, дедушка (бог) и ребёнок (прообраз Христа), — умирают и отправляются как бы на встречу с отцом мальчика, пропавшего на войне. А дедушка отправляется на поиски своего Сына: Христа. Это совершенно новое, трансцендентное осмысление христианства, которое не часто встречалось и на заре первых веков христианства, у мистиков в пустынях: сращивание образа Христа и Бога-Отца: смерть Бога-Отца, это полноценный опыт смерти, уже всей троицы, а не только, у Сына. Бог-Отец как бы тоже жертвует собой и умирает вслед за Сыном.

Русская добрая сказка.. для третьего класса: все умерли. Мама ушла на работу и оставила дедушку с сыном. Пришла — никого нет, лишь цветочек растёт и грустно колышется на ветру. Т.е. в ноуменальном плане, дедушка и сын, (фактически, Отец и Сын), словно Мадонна с младенцем в аду (русская икона 16 века), умирают и ищут Отца. Мальчик просит дедушку раскрыть тайны вселенной… чудеса показать. Но дедушка почему-то наклоняется к простому голубому цветку, и гладит его.

Мальчик удивлён и разочарован: а-а.а… это я и так знаю. Просто цветок. Какая, мол, тут тайна вселенной? Совсем как мы, не так ли? Рядом с нами, в душах любимых, и в жизни, сияет нравственный космос и подвиг, какой не снился и рыцарям и многим акробатам духа (столпники, которые во славу божью, в первые века христианства, не творили милосердие, но зато, очень артистично стояли на столбе — годы и годы. В наше время этому артистизму учит мораль. Тот ещё дуб, точнее — столп).

Дело в том, что этот простой голубой, как небо, цветок, и правда — чудо. Потому что он растёт из почти мёртвой земли, из простого песка. Почти такое же чудо меня всегда поражает, когда травка или цветок пробиваются из ночи асфальта: ярчайшая символика воскресающей любви, Пасха любви, которая разрывает всю мёртвую мерзость условностей, морали, нормы толпы и эпохи, эго и сомнений. Этот цветок как бы живёт из смерти. В смерти  — живёт, как комарик — в янтаре. Словно смерть, это не нечто тёмное и застывшее, как камень, а некая тайная и ранена стихия, которой точно так же можно жить, как и воздухом и водой: смерти — нет. Она есть для тех — кто не любит, кто перестаёт любить. Кто — разлюбил.

Дедушка советует мальчику, нарвать букет подобных цветов, и отнести эту охапку солнца, в аптеку: из него сделают лекарства и быть может оно поможет отцу, который пропал на войне: круговорот цветов и добра и красоты — в природе. Мальчик так и сделал, и ему за эту охапку солнца, в аптеке дали…. нет, не деньги. Лучше: поцелуй. Шучу. Но было бы здорово, правда, мой смуглый ангел? Нарвёшь в тоске по тебе, неземной, охапку солнца в поле, принесёшь в аптеку, а фармацевт тебе скажет: молодой человек, вы пьяны? На черта нам в аптеке цветы??

- Это… для смуглого ангела. Для самой прекрасной женщине на земле. - Так ей бы и несли. Нам зачем тут эта охапка цветов? Да ещё в таком количестве! - Так мы давно расстались и молчим уже века. Да и её любимый человек (самый счастливый в галактике), удивился бы такому подарку и стал бы ревновать. Потому я и решил вам принести эти цветы. Вы из них сделаете лекарство, или чай травяной. Мой ангел зайдёт к вам и вы подарите ему: мол, самой прекрасной женщине в Москве — подарок: чай с незабудками. - Ясно.. давайте ваши цветы. И что вы стоите? Чего ждёте? Поцеловать вас, что ли?

Мальчику, за охапку цветов, в аптеке дали — нет, не деньги. Это слишком банально и мелко, для притчи. Мальчику дали — железный гребень. На верхнем уровне, довольно нежный и понятный символ добра: мальчик подарит его дедушке. И снова круговорот добра в природе. Но на экзистенциальном плане — это мрачный символ: гребень для бороды дедушки, в которой живут сущности бесприютные: крошки хлеба (причастие) и перепуганный комарик (кровь причастия). Т.е. это гребень, как зубы дракона, — войны, прорядит бороду, как борозду в земле. Это как зримая молитва об умершем Сыне. Тут нечто среднее между адом и… Третьим заветом, в котором уже не нужно будет Причастие, не нужны будут мразматические войны и жертвы, на которых построено грубое и по сути — хтоническое вещество морали и религии (при всех вкраплениях света в них. Ибо они плоть от плоти хтонической природы Человека). Вместо причастия, жертв и смерти — любовь и добро: цветы..

Трагическая и тайная прелесть рассказа в том, что дедушка, фактически привёл мальчика, не просто к цветку голубому, растущему из песка: он привёл его.. к отцу. Умершему Христу. Папа умер на войне и ребёнок встретился с ним.. хотя бы так, в чуде цветка. Разве это не чудо? У папы были скорее всего, голубые глаза. Чудо всегда рядом с нами, под нашими ногами. Иногда, в поисках чуда божьего и божьей правды, нам нужно смотреть не на небеса, не на небо морали, а себе под ноги, под сердце, где быть может зябнет и ждёт нашей помощи — простой цветок, или одинокое чувство, похожее на озябший цветок, нуждающийся в нашей любви и в тёплых ладонях наших.

Продолжаю традицию, в день рождения Платонова, писать эксклюзивные рецензии на его произведения.

В творчестве каждого писателя, художника, есть сокровенные произведения, словно бы отмеченные крылом пролетающего ангела, в них словно бы в тайне от искусства и писателя даже, скрыта тайна вселенной и души человеческой, и мимо этой тайны проходят читатели и литературоведы, искренне не видя в произведении того самого нравственного космоса, видя лишь внешнее — искусство. Нечто подобное есть на картине Боттичелли — Весна. Самое потрясающее там, почти евангельское чудо, это не общая красота картины, не изумительно прорисованные образы, а простая… травка, расцветшая под приподнятым стопой Грации (средняя из трёх Граций).

Так и в рассказе Платонова, вроде бы обычном и милом рассказе, отразилась полыхающая, евангельская космогония Платонова, по своему размаху и тайне, сравнимая с Диалогами Платона или снами св. Франциска Ассизского. Бесконечно жаль, что рядовой читатель не увидит всего этого чуда, как порой не видит турист в древнем лесу, присев на пенёк перекусить и восхищаясь ежонком-лунатиком, что он ест булочку на месте древнего разрушенного и таинственного храма, заросшего травой, тишиной и звёздами.

Этот рассказ относится к позднему творчеству Платонова, к его «смиренной прозе», к пушкинскому ориентиру. В прошлом остались его гениальные эксперименты с формой, которые дали бы фору Джойсу и Вулф. Наверно в творчестве (и в любви) каждого человека есть момент, когда он понимает, что всё на свете — чепуха и тлен, перед любовью, и что даже Боги в конце жизни, не пытаются из себя строить что-то, говорить на языке искусственном, как любят писатели, выёживаясь перед собой и читателем… нет, в итоге, и Будда и Христос и гений и травка… словно бы приходят к одному знаменателю вечности: к пушкинской простоте, смирению и любви, общаясь на языке вечной притчи и красоты, оставляя стилистические экзирциссы — язычникам, и детям-сладкоежкам.

Из простого сюжета — об одиноком ребёнке, которого мама оставила дома, в избе, Платонов сделал нечто немыслимое ранее в искусстве и религии: Евангелие от ребёнка. Мама не просто оставила ребёнка одного. За кадром остаётся самое главное: ожидание отца с войны. Война закончилась давно, а его всё нет. Это сродни русскому Ренессансу: ожиданию Пасхи самой жизни, воскресения, словно отец умер и не только мальчик, мама, но весь израненный и одинокий, изуродованный войной мир, ждёт воскресения — чуда.

Рассказ написан не только гением, но и — болью. Гением боли, личной трагедии писателя. А космос трагедии судьбы и души, порой не меньший и не менее таинственный, чем космос внешний. Рассказ написан сразу после войны — в июле 1945. Платонов ещё числится в Армии — окопный корреспондент, в звании капитана. Его скоро демобилизуют по состоянию здоровья и он вернётся домой… но дома его ждёт —  умерший сын Тошка.

Это трагедия всей жизни Платонова: в 1938 г. был арестован по сфабрикованному делу, 15-летний сын Платонова — Платон (Тошка). Когда-то, Сталин был в ярости против Платонова и самолично писал на полях его рукописей: сволочь, мерзавец… Месть, это блюдо, которое подают холодным: обжигающе-ледяным. Решили отыграться на сыне Платонова, зная.. что это его раздавит, больше чем каторга и расстрел. Наложилось одно на другое: дети играли в шпионов и написали письмо одному немцу. Один из детей, действовал по указке «нужных людей» и все стрелы пали на Тошку. Платона приговорили к лагерям. Начался ад. Письма Платонова — Сталину. Мысли о самоубийстве, жены Платонова — Маши, и мысли о самоубийстве — Платонова. Русская литература избежала мрачной катастрофы: двойного самоубийства писателя-гения и его жены.

Тошку вырвали из лагерей уже смертельно больного, в том числе благодаря заступничеству Шолохова (другу Платонова). В 1944 г. Тоша умер на руках у Платонова, от туберкулёза, заразив отца: в итоге, эта болезнь убьёт и самого Платонова. Когда Тошка умирал, в это время, в эвакуации рожала жена Тошки. Сына назвали — Сашей: Платонов захочет усыновить его.

Коктебель. 1936 г. Платонов, его жена Маша и сын - Тошка.

Тема рассказа — вечна по природе, как Евангелие жизни. Но Платонов изумительно расцвечивает сюжет космосом своих символов. Интересно имя мальчика — Никита: Победитель. Тут уже любопытен метафизический дуализм: победитель, по идее — это Христос, тот кто смерть попрал. Воскресший отец должен стать победителем. Но у Платонова — это ребёнок. Словно от его веры в чудо — и свершается чудо. Словно Никита — это маленький Христос… в аду. Ребёнок в аду. В Евангелии, Христос сошёл в ад. Платонов по-русски углубляет образ: он сошёл в ад — ребёнком, бесконечно невинным и беззащитным: взрослый Христос, всё же мог бы сокрушить ад и бесов, одним движением руки, а ребёнок — нет; ад — родина страдания и мук, как бы родил подлинного Христа — для жизни и любви.

Никита — одно из любимых имён Платонова. Даже странно, что он так не назвал сына, но назвал так.. своих литературных сыновей. В романе Котлован, так зовут мрачноватого и забавного землекопа, который бы дал фору забавным и философствующим гробовщикам у Шекспира. В черновиках романа, у Никиты Чиклина, была фамилия — Климентов: настоящая фамилия Платонова.

В 1937. Платонов написал изумительный и трагический рассказ о любви — Река Потудань. Словно это главная тема в творчестве Платонова, как Подсолнухи у Ван Гога: возвращение с войны или из ада — мужчины, любви… не важно. Но в Реке Потудань словно бы фотографический негатив рассказа Никита: уже Никита приходит с войны, правда, с гражданской.. Но приходит как бы нравственно умершим (он умер как «мужчина» и лишь любовь может его воскресить. То есть мы видим две константы: Любовь-Христос, в Реке Потудань, и ребёнок-Христос, в рассказе Никита. Любопытно, что в рассказе Река Потудань, у Никиты Фирсова, пришедшего с войны — фамилия, дедушки самого Платонова.

Далее, стоит остановиться на возрасте ребёнка в рассказе Никита: ему пять лет. Здесь мы уже соприкасаемся с апокрифическим евангелием, ибо в Евангелии, лишь мельком упоминается о пятилетнем Христе, и потом — тьма неизвестности, и уже взрослый Христос. А в Евангелии от Фомы, очень интересно описано детство пятилетнего Христа. Этим апокрифом вдохновлялся даже Набоков, в своём дивном стихе. К слову, это один из лучших стихов на тему Евангелия в русской поэзии, стих — в котором сокровенно сливаются музы Набокова и Платонова, родившиеся в один год, и, наконец, если бы существовал стих, без которого нельзя было бы понять нежную и русскую музу Набокова — то это был бы именно этот стих: Мать. Наверное, стоит его привести полностью, в день Успения Богородицы.

Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив, спускается толпа, виясь между олив, подобно медленному змию; и матери глядят, как под гору, в туман увещевающий уводит Иоанн седую, страшную Марию.

Уложит спать ее и сам приляжет он, и будет до утра подслушивать сквозь сон ее рыданья и томленье. Что, если у нее остался бы Христос и плотничал, и пел? Что, если этих слез не стоит наше искупленье?

Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен; у гроба, в третий день, виденье встретит жен, вотще купивших ароматы; светящуюся плоть ощупает Фома, от веянья чудес земля сойдет с ума, и будут многие распяты.

Мария, что тебе до бреда рыбарей! Неосязаемо над горестью твоей дни проплывают, и ни в третий, ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов, твой смуглый первенец, лепивший воробьев на солнцепеке, в Назарете.

Это реальный эпизод из апокрифа, невероятно художественный. Правда, в этом апокрифе, пятилетний Христос на берегу реки лепил из глины — воробьёв (о, одиночество, как твой характер, крут! Это же могла быть икона для всех художников и писателей, поэтов! Нет в мире друга и человека… нужно самому создать себе — друга. Бог создал из глины — Адама, Христос пошёл ещё дальше, и создал из глины — воробышка, самое любимое для Платонова, существо: воробей — это ангел, в космогонии Платонова — и что удивительно, создание Христа, создание ребёнка… оказалось более гениальным, и совершенным, чем творение Бога-Отца. Понятно, почему этот апокриф запретили. Церковники чувствовали чем «пахнет» этот бунт. Да он и так понятен каждому христианину).

Далее, в апокрифе, Христос воскрешал вылепленных воробьёв. В рассказе Платонова тоже появится воробей, как нежный блик апокрифа от Фомы. У Платонова есть целый рассказ, посвящённый воробью.

Это не рассказ, а, я бы сказал — Евангелие от воробья, но боюсь, что меня не поймут и осудят. У меня странный юмор. Но нежный. ;У осенней листвы такой же юмор. Вы только на миг задумайтесь, какой космической нежностью бы озарился мир, если бы в сирийской пустыне, в пещере.. нашли древний свиток, с Евангелием от воробья! Словно того самого.. кого воскресил пятилетний Христос.

Глупость человека так велика и природна, что она просвечивает даже в Апостолах, (дети это особенно чувствуют), но словно бы сама природа в лице воробья, свидетельствует о чуде Христа, в лице воробья, не скованного мерзостью и ложью «человеческого». Разве это не чудо было бы? И ребёнку и поэту и христианину, понятно это чудо, но.. не церковникам. Представляю их лица: что? Евангелие от воробья?? Батюшки.. конец света близок! Нет, и среди церковников были бы свои поэты веры, которые бы поверили в это.

Итак, мать пятилетнего Никиты живёт с ним одна, на окраине села. Отец Никиты — пропал на войне, и Мать, часто, видимо, напоминает ему об этом. Есть в этом что-то почти религиозное. Утром она уходит в поле, на работу, и наказывает Никите — заботу о доме. По-русски: не сожги дом и собери яички у кур, не давай петуху соседскому гулять у нас.

Вроде бы всё мило и верно. Но.. уже тут, в первых строчках рассказа, полыхают тени Евангелия. Во первых — мать ушла не просто на работу, но в поле, собирать Хлеб. Море Христа.. волнение Хлеба. Сам Вифлеем, где родился Христос, переводится как — Дом Хлеба. Охранять дом от соседского петуха — это и тот самый петух, под крики которого апостол отрёкся от Христа, и тот образ Чужака, метафизической измены, которой может искуситься человек: если умер Христос, или пропал, то «позволено всё», позволено принять другую веру, или безверие, принять другого мужчину… заместо «Отца», и не важно, это будет мужчина, или карьера, или ложь морали, творчества: всё это петушиные хтонические маски.

Ну и яички, которых нужно собирать и оберегать от петуха: это пасхальные яички: ибо Отец.. Христос — близко, грядёт. Тут Платонов словно бы рефлексирует одну из самых таинственных строк в Подростке Достоевского, которое ещё боится рефлексировать христианство: Христос — тоже, Отец. Но самое интересное в этом, платоновская метафизика проработки образа Марии и Христа умершего. Уйдя на работы в поле, в море Хлеба, жена как бы.. метафизически рожает там — Христа, мужа, выводя его из ада смерти. Уже один этот тайный образ столь глубок, что о нём можно написать много книг, не менее таинственных, чем книги Флоренского или Майстера Экхарта, средневекового мистика.

Наказ матери, ребёнку, это словно наказ всем нам. Никита — маленький Адам, остаётся совершенно один в безумном мире, похожем на заросший лопухами, Эдем, в котором умер Христос. Но мать ему говорит: ты ничего не бойся, живи смиренно, один. На небе солнце, оно тебя бережёт.. Так начинается «житие» пятилетнего Никиты. Словно в Эдеме, когда душа и тело были одним целым, и душа мира ещё не остыла как лава и была сопричастна и звезде и травинке, и в малой травинке сияла живая тайна звезды: для Никиты — весь мир, это живой и древний полыхающий космос, ещё не процеженный лакеями и лжецами этого мира: разумом и моралью.

Никита разговаривает с солнцем, как с богом. Правда, ему кажется, что на солнце живёт дедушка. И тут Платонов, словно бы вторит Платону, который верил, что души после смерти возвращаются на звёзды. (быть может Платонов — наша русская реинкарнация Платона?). Но Платонов, устами ребёнка, углубляет эту мысль, по-русски: зачем душам далеко лететь, к звёздам, если есть наша родная звезда, по имени — Солнце? Кто знает, быть может оно и правда населено таинственной жизнью, просто мы не видим её, в той же мере, как многие люди, искренне не видят гениальности или полыхающего космоса, в творениях Перси Шелли, Платонова, Тарковского.

Мальчик Никита, вдали от мамы и папы, словно бы оказывается в жутком и инфернальном ночном Эдеме, где всё смешалось, жизнь и смерть, дьявол и бог, человек и смерть, солнце и бог, травка и бог.. И даже воробей, карий ангел-юродивый, в эстетике Платонова, пешим ходом входит в горницу к Никите — за зерном. Дивный на самом деле момент. Во первых — у Платонова, воробьи часто не летают, а — ходят, как странники религиозные.. словно у них «отказала» их небесная природа. Как и у человека. Но почему-то мы не дивимся, что человек ходит, а не летает. Иной раз даже ползает — в любви или в творчестве, в морали. Пешком вошедший воробей, в поисках зерна — это почти голубь Ноя, ангел, пришедший с благой вестью. Но Никита этого не понимает ещё. Его детская душа сокрушена и придавлена космическими просторами жизни.

Никита общается и с солнцем и со старым пнём, который похож на Снежного человека Эдема, и даже стол дома, для него человекоподобен, и баня старая в лопухах, это его умершая бабушка: нет смерти! Как в стихе Гёте: «повсюду вечность шевелится!» Но у Платонова, она как-то по-русски, жутко шевелится, сводя мальчика с ума. Бессознательно, израненным бессмертием души, мальчик тоскует по папе, пропавшему на войне, и словно маленький Христос, спускается в свой «маленький ад» — он подходит к страшной старой бочке в сарае с тёмной водой, и заглядывает в её сутулую и густую вечность, разговаривает с ней, думая, что там живут жуткие маленькие человечки. Это почти выкликание теней, Одиссеем, в Аиде.

Заглядывает он и в старый колодец, заросший лопухами, и видит, как герой «Иванова Детства» Тарковского, как в глубине колодца, сияют небо и облака, словно там, под землёй, есть тайный рай. Но Никите кажется, что и в этом раю живут страшные монстры (это не менее страшная и экзистенциальная мысль, нежели у Достоевского — пауки на Том свете, в баньке. Монстры в раю… словно без Отца, любви, Христа — и сам рай будет смердеть, словно любая мораль и счастье, без подлинной любви — это мрак, населённый монстрами: этот ад мысли знаком многим, кто в муке любви оборачивается на небесных монстров морали, общественных норм..  от которых пришли бы в ужас и Христос и ангелы. Но не люди.

Далее, в Эдемический шелест сюжета вторгается и образ Змия, правда, по-русски, по-платоновски нежно и жутко: мальчик видит норы под сараем, и искренне боится… не за себя, а за маму: змеи ночью приползут в дом и укусят маму. То есть, образ Евы повторяется иначе: не Ева придёт к Змию и Древу Познания, но Змий к ней придёт, и укусит.. словно бы похитив у ребёнка, вслед за отцом, и маму: это уже тотальный апокалипсис, русский безрассветный апокалипсис: Эдем, заросший звёздами и лопухами, нет ни Адама, ни Евы.. нет мамы и папы; нет людей… лишь один маленький и бездомный Христос, разговаривающий с лопухами, ящерицами, как с людьми или ангелами.

Но Платонов и тут делает инверсию метафизической нежности. Никита старается задобрить змей, и.. у их тёмных норок кладёт хлеб, который ему оставила мама. Это хлеб причастия. Важный момент: мама оставила Никите, на столе — молоко и хлеб. В конце рассказа, Никита разломит цветок и увидит в нём белое молочко, и подумает, что цветок ещё ребёнок и пил молоко. То есть мы видим образ Тела Христова — в метафизическом образе ребёнка: молоко и хлеб. Крови уже нет.. или ещё нет. Не нужно уже крови в этом страшном и израненном мире! Словно само молоко Богородицы — становится новой кровью Третьего Завета.

Никита словно бы сердцем понимает, что мир страдает без папы, Христа, он — мир —  невинен в своём зле, и потому… причастия заслуживают не только «царьки вселенной» — люди, но и животные милые, и быть может даже — звёзды. Это же звёздное христианство, нежнейшие православие: мальчик причащает — змей. От такого перекрестились бы бородатые церковники. А Христос бы нежно улыбнулся. И русские святые бы улыбнулись нежно.

Никита оказывается в жутком аду: вся природа словно бы ворочается смертью и жизнью, воскресает и теснит себя, все воскресают… но не папа! Не Христос! И даже чужой петух, (вспоминаем наказ мамы), жутко похож на пастуха… который не так давно утонул, переплывая реку, спеша на свадьбу. Тончайший евангельский мотив Платонова. У которого, к слову, были ооочень странные отношения с Богом, почти как у Цветаевой. В молодости, Платонов вообще был ярым богоборцем. Но смерть сына Тошки, что-то перевернула в нём. В письме жене, Маше, он писал на Пасху: пойди на могилку к нашему сыну и поцелуй землю на могилке. Для него был важен не сам Бог, в отрыве от православия, но и само православие, но воспринятое на свой, русский и звёздный лад. Отношения с богом остались странными, но ощущение Христа и рая, усилились, расширились до размеров космоса.

Мать Никиты — не выходит замуж, ни с кем не встречается, хотя война уже давно прошла и ей быть может все говорят, что любимый — умер, и чтобы она не рвала себе душу и строила новую жизнь. Так делают многие. Это не хорошо и не плохо. Люди разные, есть души, подобные цветам, деревьям, птицам. Сам сталкивался с таким: я точно знаю, что мне не быть с чудом всей моей жизни: московским смуглым ангелом. Некоторые говорят мне: Саша, не рви себе душу. Уже много лет прошло. Она с другим. Смирись, строй новые отношения. Мир огромен и много прекрасных женщин в нём.

Для меня это звучит так же безумно, как если бы настал конец света и разрушился христианский храм и все попы убежали бы, спасая себя, и мне предложили бы сменить веру на более выгодную.. Изменить Христу. Я точно знаю, что никогда не предам смуглого ангела: рай и бог, лишь у её милых колен. Я точно знаю, что пронесу этот крест до конца своих дней, и умру в одиночестве. Это моё христианство любви, которое многие не понимают, к сожалению.

К концу рассказа появится новый пастух, как предвестник воскресения Отца. Любопытно, что многие читатели (эвфемизм: на самом деле — 98% читателей), читая в рассказе о том, как Никита общаясь с пнём или тёмными человечками в колодце, думают, что мальчик навязывает им социализм. Мол, и тут Платонов не удержался без проповеди, и эта тема уводит читателя-туриста, в сторону от космоса — в кромешный быт эпохи, снижая метафизический и евангельский градус рассказа.

Мальчик вовсе не навязывает хтоническим жителям — работу и колхоз. Да, тут есть тонкий юмор: пусть и нечисть идёт в колхоз. Колхозы изуродовали лицо страны, точнее не колхозы — а бесы, которые стоят за этим, усатые бесы с акцентом. Платонов в этом смысле похож на дивного художника Возрождения — Караваджо. Он берёт те краски, которые есть под рукой, и пишет ими лик бога и вечности. И это проблема не очень умного и чуткого читателя, если он не видит этого Лика в искусстве вообще, замечая лишь подробности «краски», а именно — что Платонов, красками социализма, пишет лик Божий и лик Космоса.

Хватит уже заигрывать с читателями, как с неполноценными детьми. Я уже устал смотреть, как читатели, сытые, от разбалованности массовой культурой и утратив подлинный вкус и аристократизм чтения и общения с Прекрасным, как варвары, уродуют и насилуют красоту текстов Платонова, Набокова, Цветаевой, Перси Шелли, Саши Соколова и т.д. Если хочешь исправить ситуацию — нужно говорит в лоб: такое чтение — насилие над красотой, а не «я так вижу». Но что печальнее всего, многие читатели, даже не хотят расти над собой, над некой пещерной тьмой в себе, уродующей Прекрасное.

Я не знаю с чем это связано. Порой нежно и чутко, как гид с цветами и бутылочкой красного вина, подходишь к туристу-чтения, который совершенно не понимает Платонова (легче встретить единорога в московском парке - трезвым, - чем читателя, чутко понявшего Платонова), ласково предлагаешь ему.. не насиловать красоту и музу Платонова (в моём понимании — это инфракрасное качество феминизма), а посмотреть на текст Платонова с иной перспективы. Так нет, на меня смотрят как на дурака, ухмыляются и не доверяют. Мол, кто ты такой, что бы нас учить? Мы что, не умеем читать?

Моя умершая подруга, писательница, однажды сказала мне: Саша.. ты словно солист балета, танцующий зимой на Арбате, со снежинками, под вечерним фонарём, от полноты чувств и.. одиночества, желающий подарить зрителям искусство и нежность, но люди на «Арбате» ЛЛ, не видят, что ты солист балета и думают, что ты просто выпил, тебя не ценят здесь и даже смеются над тобой. Тебя звали в музей Марины Цветаевой в Москве, писать статьи, а друзья твои думают, что ты просто дурачишься и просто пишешь рецензии, как многие пишут тут, на ЛЛ.

Что интересно, символика в рассказе Платонова, при всей своей метафизики и сложности, не самое главное. Можно и глупого литературоведа, чьё сердце иссушено книгами, научить разложить тексты Платонова на спектр символов и не только, но это будет внешнее. Это как дать ребёнку и тому же литературоведу, ноты прекрасной мелодии Чайковского, и дать рояль. Они оба сыграют одинаково и восхитительно нелепо. В этом плане мне нравится, как Платонова и не только, читает мой смуглый ангел: сердцем. Лучше многих литературоведов.

В самом конце рассказа, с Никитой происходит одна странность, которую Стивен Кинг мог бы дивно развить в подробный и прелестный ужастик. Но это смерть подлинного искусства — когда гонятся за спецэффектами и сладостью красоты образа, уродуя этим крылатого человека в душе читателя, ибо от этой «сладости» красоты, сердце зарастает салом, и крылья тяжелеют и слипаются, как веки. Поэтому Платонов лишь шёпотом намечает этот инфернальный образ, словно бы боясь спугнуть патинку евангельского смысла.

Мир без папы и мамы — словно сорвался в древний и плотоядный космос, мир весь зарастает космосом и адом, безумием воскресения и перерождений, и самого мальчика словно засасывает в эту трясину отчуждения и гибели, он бежит на край света — к маме, в поле (бежит в Дом Христа — Вифлием! Бежит.. к своему воплощению, рождению и обретению Отца), но.. падает в траву, ибо его ножки отказываются ему служить, т.к. они словно бы ожили и стали чужими людьми, словно гнилостный процесс лживого воскресения, который растекается по вселенной, затронул и его, и его ноги могли бы заговорить.. нет, вскрикнуть, голосом Платона, Кафки, Клеопатры или Пилата, или погасшей звезды в созвездии Центавра, или вскрикнуть замученным воробушком…

Мальчик падает и начинает ползти к маме.. словно он — змея и грудной ребёнок. Словно его бытие, синестетически смещается в Ничто, в первозданный хаос и смерть, и до мамы быть может доберётся.. доползёт — раненый цветок, или воробушек изувеченный. На ноуменальном уровне, мы видим умаление человеческого, сопричастность этого умаления, — сошествию Христа в ад, смерти отца — на войне, чьё тело быть может стало травой и шелестом змеи в пожухлой и тёмной листве. И над всем этим — мать, в вечереющем, словно бы колосящемся звёздами, поле — рожает Христа, отца.. мужа, и — ребёнка своего, заново.

Мне бесконечно больно, что 99% читателей не увидят всего этого, просто прочитав милый рассказ о ребёнке. Это трагедия, что мы, более менее научились читать Набокова, Достоевского, но совершенно не умеем читать Платонова, и даже не хотим учиться, вот что страшно! В самом конце рассказа, Евангельский мотив сияет из самого вещества жизни, из каждой травки. Более того, Платонов описывает какую-то космическую русскую Пасху, которая, разумеется, скроется от читателя-туриста. Отец, вернувшийся с войны, и Никита — что-то мастерят, и папа доверил ребёнку выпрямлять гвозди молотком.

Разумеется, это «те самые» гвозди распятия. Смерти. Но под руками ребёнка, эти орудия смерти, превращаются в нежность звёзд и человеческие лики. Словно труд — любовь, делает из мёртвого вещества жизни, из самой смерти — бессмертие и красоту. Рай. Именно эта православная соборность труда и любви, как труда — и есть, Победа (Никита) жизни над смертью. Победа добра над злом. Не ложно-христианская и моральная мерзость, торжества добра над злом, где зло будет изувечено и вдавлено в пыль, и Добро станет — злом, неминуемо, но само вещество зла, нежно преображается любовью и трудом, как в том самом причастии — которым ребёнок кормил змей.

И сам отец, «воскресший», отвечая на слова ребёнка о том, что весь мир без него жутко ожил и даже старый пень, говорит ему: лишь в труде души (для Платонова — любовь), по настоящему оживают люди (тема космогонии мистика Николая Фёдорова, которым увлекался ещё Достоевский в конце жизни), и отвечает сыну: ты ведь и дедушку поместил на солнце, а бабушку умершую  — на луну.

И вот тут интересно. Ребёнок не «запускал» Бабушку на луну, тут Платонов уже нежно обыгрывает мистическую космогонию Циолковского (на самом деле, Платонов родился с этими идеями): Земля — колыбель, почти — звёздный Вифлеем, но родина человека — Космос. Там произойдёт подлинное воскресение из мёртвых, там свершится настоящее, звёздное христианство. Никита ни слова не говорил о луне. Значит, отец сам, был таким же ребёнком-мистиком, мечтателем и поэтом.

В том же, 1945 г., Платонов приступит к написанию одного из своих самых известных рассказов — Возвращение, в котором тема Никиты и возвращения отца с войны, просияет тёмным светом инфернального Евангелия и глубочайшей психологии в духе Достоевского: тема измены Отца, с другой женщиной, на войне. За этот рассказ, Платонова снова сошлют в Сибирь безмолвия, перестав его печатать на многие годы.