Человек без страны, или Америка разБУШевалась. Храни Вас Бог, доктор Кеворкян!

Я спросил, пишет ли он что-нибудь, и он ответил: «Постоянно! Рай был бы адом для меня, если бы я не мог писать все время. И Земля была бы адом, если бы не возможность писать все время. Сам ад был бы терпим, если бы я мог писать все время».
«Слава Богу, что ада нет», – сказал я.
«Приятно было поболтать, – сказал он, – но мне пора за работу над шеститомным исследованием земных предрассудков относительно загробной жизни».

«А я бы с удовольствием поспал», – сказал я.

«Говоришь, как настоящий гуманист», – заметил он, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

«Последний вопрос, – попросил я. – Что заставляет тебя так много писать?»

Айзек Азимов ответил одной фразой : «Бегство от реальности». А затем он добавил известную фразу не менее плодовитого французского писателя Жан-Поля Сартра:

«Ад – это другие».

ДОКТОР КЕВОРКЯН ТОЛЬКО ЧТО отвязал меня от аппарата после очередного контролируемого предсмертного опыта. На этот раз мне повезло проинтервьюировать ни кого иного как покойного Адольфа Гитлера.
Я с удовлетворением узнал, что он раскаивается за свои действия, прямо или косвенно повлекшие за собой насильственную смерть тридцати пяти миллионов людей во время второй мировой войны. Он и его любовница Ева Браун, разумеется, включены в число жертв вместе с четырьмя миллионами остальных жителей Германии, шестью миллионами евреев, восемнадцатью миллионами граждан Советского Союза и т.д.
«Я заплатил за все сполна вместе с остальными», – сказал он.
Он выразил надежду на то, что в его память где-нибудь, возможно, перед штаб-квартирой ООН в Нью-Йорке, воздвигнут скромный памятник, желательно в форме креста, ведь он был христианин. На нем будут, сказал он, его имя и дата 1889–1945. А внизу два слова по-немецки: “Entschuldigen Sie”.
В примерном переводе это означает «Прошу прощения» или «Извиняюсь».

В раю Джон Браун носит петлю вместо галстука. Когда я спросил его об этом галстуке, он спросил: «А почему у тебя такого нет? Где твой галстук?»

Его глаза пылали огнем. «Без пролития крови, – сказал он, – не бывает прощения». Оказалось, это из Нового Завета (Евр. 9:22).

Я сделал ему комплимент по поводу фразы, сказанной им по пути к виселице перед веселящейся, глумящейся толпой белых людей. Цитирую: «Это прекрасная страна». Каким-то образом ему удалось сконцентрировать всего лишь в трех словах весь ужас самого отвратительного узаконенного зверства, совершенного цивилизованным народом до Холокоста.

«По американским законам рабство было легальным», – сказал он. «Холокост был легальным по немецким законам», – добавил он.

Джон Браун был уроженцем Коннектикута, родившимся в городе Торрингтон. Он сказал, что есть один уроженец Вирджинии, Томас Джефферсон, которому удалось заключить самого Бога всего лишь в четырех словах: «Все люди сотворены равными».

Брауну было двадцать лет, когда умер Джефферсон. «Этому достопочтенному джентльмену, образованному и умному, – продолжал Джон Браун, – удалось написать эти несравненные, святые слова, будучи рабовладельцем. Скажи, неужели только я понимаю, что Джефферсон с самого начала своим примером сделал нашу прекрасную страну воплощением зла, где подчинение черных людей белым прекрасно сочеталось с естественным правом?»

Знаете, я как-то спросил ныне покойного (к моему великому сожалению) художника Сида Соломона, который не одно лето подряд был моим соседом на Лонг-Айленд, как отличить хорошую картину от плохой. И он дал мне самый удовлетворительный ответ из всех, которые я когда-либо ожидал услышать. Он сказал: «Следует выбирать не менее чем из миллиона — тогда ты точно не ошибешься».
Я рассказал об этом своей дочери Эдит, тоже профессиональной художнице, и она согласилась, что это неплохая мысль. Она ответила, что стоит, наверное, прокатиться на роликах по Лувру, выкрикивая: «Да, нет, нет, да, нет, да» и так далее.
Одобряете?