Красное и черное

Тщеславие проникает в любые сердца, даже и в те, что служат обителью самой непреклонной добродетели.

Только дурак может сердиться на других: камень падает вследствие своей тяжести.

Роман — это зеркало, с которым идёшь по большой дороге. То оно отражает лазурь небосвода, то грязные лужи и ухабы. Идёт человек, взвалив на себя это зеркало, а вы этого человека обвиняете в безнравственности! Его зеркало отражает грязь, а вы обвиняете зеркало! Обвиняйте уж скорее большую дорогу с её лужами, а ещё того лучше — дорожного смотрителя, который допускает, чтобы на дороге стояли лужи и скапливалась грязь.

Нет на свете такой подлости, на которую бы не толкнул вас страх.

На какую ещё жертву может обречь себя человек из любви к Богу, как не на добровольное мучение?

Высокое положение его возлюбленной невольно возвышало его.

Душевная чистота, отсутствие всяких злобных чувств, без сомнения сохраняют моложавость.

Уж если совершать преступления, то надо их совершать с радостью: а без этого что в них хорошего; если их хоть чем-нибудь можно оправдать, так только этим.

Всякая здравая мысль оскорбляет.

От того я теперь мудр, что раньше был безумен.

Любовь его в значительной мере все еще питалась тщеславием: его радовало, что он, нищий, ничтожное, презренное существо, обладает такой красивой женщиной.

человек с возвышенной душой как раз и отличается тем, что его мысль не следует по избитой тропе, проложенной посредственностью.

Она так бранила Жюльена за его безрассудство, когда он явился к ней в прошлую ночь, что теперь дрожала от страха: а вдруг он сегодня не придет?

Одна голытьба в солдаты идет. А тот, у кого в кармане позвякивает, дома остается.

Дайте мне жить моей идеальной жизнью. Все эти ваши мелкие дрязги, ваши рассказы о житейской действительности, более или менее оскорбительные для моего самолюбия, только и могут что заставить меня упасть с неба на землю. Всякий умирает, как может, вот и я хочу думать о смерти на свой собственный лад. Какое мне дело до других?

Аристократический салон приятен тем, что, выйдя из него, человек может упомянуть о нём при случае, — и это всё. Полное отсутствие мысли, пустые фразы, настолько банальные, что превосходят всякое ханжество, — всё это может довести до исступления своей тошнотворной приторностью. Вежливость и только вежливость — сама по себе вещь достойная, но лишь на первых порах... Вежливость — это только отсутствие раздражения, которое прорывается при дурных манерах.

Горе притупляет разум.

Слово дано человеку, чтобы скрывать свою мысль.

надо уметь развлекаться. В сущности, это единственное, что есть в жизни.