Совесть нацистов

Этой логикой руководствовался Л. Фрэнк Баум, журналист из Южной Дакоты, писавший об американских индейцах:

Аристократия краснокожих уничтожена, осталась только свора скулящих шавок, которые лижут бьющую их руку. <..> Белые по праву завоевателей и носителей цивилизации стали хозяевами Американского континента, и безопасность пограничных поселений должна быть обеспечена путем полного уничтожения немногих остающихся индейцев. И почему бы и нет? Времена их слав прошли, их дух надломлен, от их мужества не осталось и следа; пусть лучше они умрут, нежели живут той жалкой жизнью, которую мы наблюдаем ныне.

Поколения читателей восхищались автором цитируемой нами передовицы, видя в нем прежде всего создателя «Волшебника из страны Оз». Никто не считал Баума моральным чудовищем, его точка зрения на расовые проблемы была точно такой же, как у миллионов других белых европейцев и американцев, недовольных тем, что необходимое для них "жизненное пространство" ("Lebensraum") оказалось уже населенным народами другого цвета кожи.

Отсутствие однозначной поддержки нацизма в среде "белых воротничков" создавало условия, при которых сердобольные бюрократы вполне могли позволить себе защитить друзей-евреев или предупредить коллег-евреев о надвигающейся опасности. В целом же перед бюрократами встала непростая дилемма: с одной стороны, они привыкли выполнять распоряжения. Как отметил десятилетием раньше социолог Макс Вебер, современным обществом управляют рациональные принципы, которым должен следовать каждый индивидуум. Иными словами, у бюрократа не может быть личной совести. "Честь государственного служащего в том, чтобы исполнять распоряжения вышестоящих так, как если бы они соответствовали его собственным убеждениям". С другой стороны, бюрократы, имевшие университетское образование (как правило, юридическое) привыкли уважать логику. Они гордились своим умением рассуждать, пользуясь абстрактными юридическими категориями. Почти столетие спустя после того, как Вебер выступил со своей лекцией о бюрократии, эту их черту отметил социолог Эвиатар Зерубавель: бюрократ может быть чрезмерно пунктуален, но не наоборот; всё аномальное его отпугивает. При этом "война против еврейства" в нацистской Германии характеризовалась как раз тем, что наименее приемлемо для строгого бюрократического ума, - беспорядком и противоречивостью.

К концу 30-х годов, судя по всему, уже большинство немцев молча одобряло преследования евреев, коль скоро эти преследования не угрожали их собственной безопасности или комфорту. "Объективные" стереотипы о еврейской натуре, фабриковавшиеся антисемитскими исследователями, позволяли рядовым немцам с чистой совестью не отвечать на приветствие друга-еврея, не делать покупок в принадлежащем еврею магазине, не давать приюта соседу, имущество которого было "ариизировано", не подходить с утешениями к подвергнутому остракизму еврейскому школьнику.

Гениальная способность убеждать обнаружилась у Гитлера на улицах Мюнхена во время революционных волнений 1919 года. В "Майн кампф" он вспоминал, что именно там он понял, "что все великие, потрясающие мир события были вызваны к жизни не написанным, а произнесенным вслух словом". Поскольку "массы ленивы", замечал он, они не будут читать ничего, что противоречит их взглядам, но они всегда остановятся послушать хорошую речь, даже если ее содержание поначалу вызовет у них чувство протеста.

В отличие от писателя, оратор "всегда может увидеть по лицам слушателей", что задевает их за живое. Чуткому оратору аудитория как бы сама подсказывает те идеи, которые вызовут в ней наибольший отклик. "Оратор всегда позволяет увлечь себя массам, и слова, говорящие сердцам слушателей, сами приходят ему в голову. Если он ошибется <...> сама жизнь в лице аудитории поправит его". Здесь уместна аналогия с удачливым коммивояжером, который начинает с того, что знакомится с аудиторией и изучает ее реакцию. Поняв ее запросы, он уже может спокойно и уверенно объяснить, почему только нацистское движение способно их выполнить. Тогда каждый слушатель скажет себе: "Конечно, это именно то, что я всегда думал".

Еврейские погромы инспирировались фанатичными расистами, испытывавшими тягу к насилию, но немецких евреев этого периода более всего поражала не жестокость клептократов, фанатиков и "обиженных", а поведение их собственных друзей, соседей и коллег, не замеченных в какой-то особой приверженности к нацизму. Именно этот тип поведения был характерен для большинства немцев. Евреи с горестным изумлением замечали перемены в окружавшей их действительности: молчание продавца в магазине, игнорирующего заданный вопрос, вежливые просьбы прервать членство в тех или иных клубах и обществах, гнетущая тишина, воцарявшаяся, когда они заходили в любимое кафе. Когда сердобольные "не-евреи" пытались утешить своих еврейских друзей, уверяя, что в Палестине им будет лучше, евреи приходили в отчаяние. Образованные люди не верили своим ушам, когда слышали рассуждения о "еврее - предприимчивом, хитром, непоседливом и лишенном творческого начала". Академики-евреи испытывали глубокое огорчение, когда их почтенные коллеги начинали превозносить нехитрую, примитивную концепцию Volk как "глубинный" идеал "подлинно" немецкой души. На всех уровнях связи евреев и окружающей среды слабели - вплоть до окончательного разрыва. "Результатом была изоляция".

Почему парные тоталитарные режимы Гитлера и Сталина столь упорно разыгрывали "еврейскую карту"? Ответ, по-видимому, следует искать в схожести этих режимов. Всё политическое устройство гитлеровской Германии и сталинского СССР фундаментально выстраивалось на страхе и насилии. Страх как всякое негативное чувство нуждается в постоянной подпитке: тревога общества за свое будущее, переживания и волнения, рожденные экономическими проблемами, как и многое другое, - хорошая среда для формирования коллективных фобий. Идеологические машины этих тоталитарных государств методично выстраивали образ врага, окружившего родину, превращенную в неприступную крепость. Но этот видимый противник был не так "страшен" для них, как враг замаскировавшийся, подрывавший устои общества изнутри. Внутренний враг представлял большую ценность для пропаганды, умело создававшей и постоянно подогревавшей общественную истерию, оправдывавшую многочисленные репрессии. Евреи, рассыпанные по всему миру, - веками ненавидимые и презираемые изгои - идеально подходили для этих целей. И если гитлеризм громогласно поднял на свой щит расизм и антисемитизм, то сталинизм проводил и подпитывал антисемитизм скрытно, лицемерно прикрываясь лозунгами интернационализма и равенства всех народов и народностей.
(Н.В.Лепетухин)

Этнократы Третьего рейха отыскивали прецеденты. Согласно Апрельским законам, гражданин с одним еврейским предком во втором поколении считался евреем. Но в армейских кругах полагали куда более целесообразным считать евреями только лиц с тремя или четырьмя еврейскими предками во втором поколении, чтобы увеличить таким образом количество призывников. В университетах же нередко доходило до того, что евреем объявляли преподавателя чисто немецкого происхождения, но имевшего супругу-еврейку и таким образом "запятнавшего" себя. Так называемый еврейский вопрос оставался без ответа.

После того как Комитет рождаемости и расы, созданный министром внутренних дел Фриком в конце 1933 года, в срочном порядке вынес суждение о необходимости принудительной стерилизации, он обратился к еврейскому вопросу и сразу же погряз в затяжных дебатах о том, кого следует считать евреем. Члены комитета не могли прийти к единому мнению о достаточном для этого проценте еврейской "крови". Когда они же определили "германо-арийца" как "лицо немецкого, или преимущественно немецкого, или по меньшей мере арийского происхождения", один из чиновников написал на полях: "Не пойдет!". Комитет, ловко продвинувший закон о принудительной стерилизации, не смог разработать ни одной антисемитской меры. Несколькими месяцами позже нацистский юрист Ганс Франк основал Академию немецкого права, которая должна была привести законодательство в соответствие с расовыми ценностями. Эксперты более 40 подкомитетов этой академии путались в самых основных понятиях, таких как "арийский", "смешанная кровь", "немецкий", "родственная кровь". Планы "сохранить чистоту немецкой крови" утонули в семантическом болоте.

Прямо говоря о тех нравственных страданиях, которые принесет евреям их новый статус, Киттель как теолог успокаивал совесть христиан, обеспокоенных одним весьма щекотливым этическим аспектом этой проблемы. Веками христианские миссионеры призывали евреев признать Христа своим спасителем. Теперь же Киттель прямо провозгласил, имея в виду новообращенных и их детей: «С полнейшей и недвусмысленной ясностью Церковь должна заявить, что крещение не затрагивает еврейской сущности... крещеный еврей не становится немцем. Правильнее будет называть его иудео-христианином». Дабы придать рациональное обоснование этому предательскому тезису, Киттель приводил аналогии сексуального и расового характера. Цитируя апостола Павла, Киттель уподоблял еврейских и немецких христиан мужчинам и женщинам, равным перед Христом, несмотря на различие их социальных ролей и статуса. Также он приводил в качестве примера миссионеров в Китае, Индии и Соединенных Штатах, которые вовсе не требуют того, чтобы их новообращенные стали частью общества европейского типа. Как бывшие рабы на американском Юге, евреи-христиане (Judenchristen) должны выработать особое, этнически обусловленное вероисповедание. «Еврей-христианин — точно такой же полноценный христианин, как и я сам, но в силу определенных причин он не может быть немецким прихожанином» . Когда-нибудь, уверял Киттель, все «нравственные христиане» и «лучшие из евреев» поймут благотворность этих мер. Настаивая, что «разумеется, неправильно называть их антихристианскими», Киттель внушал читателям, что, если евреи-христиане проявят «такт, любовь и понимание», «подобные ограничения не покажутся бессердечными»

На суде в 1924 году он хвастался, что не подвержен желанию "личной власти, не имеет корыстных соображений (materiellen Unterlagen), не ищет личной мести". В 1933 году он повторил эту риторику. Рвался ли он к власти? Нет. Решение принять должность канцлера "было самым трудным в моей жизни". Правду ли говорят противники, что он жаден? Вовсе нет. Он работает "не ради жалованья, не ради оклада. Я работаю ради вас!" Его материальные потребности были так незначительны, что он жил на авторские отчисления с продажи "Майн кампф". "Мне не нужна вилла в Швейцарии или банковский счет". Тем, кто сомневался в его словах, он обещал: "Мы не будем лгать и не будем мошенничать".

Хотя Третий рейх обладал признаками тоталитарного режима, в нем также присутствовало и извращенное демократическое начало. Немцы всегда активно участвовали в общественной жизни, и нацисты, придя к власти, отнюдь не собирались подавлять эту активность, - они ее реформировали. Когда Гитлер стал канцлером, на Германию отнюдь не спустилось мертвенное единообразие. Разумеется, оппонентов заставили замолчать, но для огромного большинства немцев, одобрявших Гитлера, открылись широкие перспективы удовлетворения их гражданских чувств.

Статистика актов антисемитизма и антисемитских высказываний в прессе Германии, Франции, Великобритании, Италии и Румынии между 1899 и 1939 годами показывает, что до 1933 года немцы были одним из наименее подверженных антисемитизму народов. Может быть, наилучшим доказательством сравнительной открытости немецкого общества для евреев является тот факт, что в анкеты переписи населения не включалась графа об этнической принадлежности. До прихода к власти нацистов в Германии, по статистическим данным, насчитывалось только 500 тыс. граждан, являвшихся членами иуд ейской религиозной общины. Остальные 200 или 300 тыс. лиц еврейского происхождения, не связанных с общиной, не представляли сколь-либо заметной статистической величины в стране с населением около 65 млн.
В январе 1933 года все граждане Германии составляли единый народ. В течение шести последующих лет нацистского режима граждане, попавшие в категорию "евреев", систематически выводились за пределы того, что было определено как Volk.

Четвертая предпосылка нацистской совести - за правительством допускается право ставить вне закона определенные группы ассимилированного населения, основываясь исключительно на этническом принципе. В конце XX века этнические чистки стали достаточно распространенным явлением, однако до 1933 года дело обстояло иначе. Разумеется, во времена религиозных войн и политических революций приверженцы потерпевших поражение религиозных течений или политических партий подвергались массовым преследованиям; но в нацистской Германии евреи не вступали в какую бы то ни было конфронтацию с режимом. Погромы в Европе и истребление армян турками были направлены против культурно обособленных общин, но не против граждан государства, ассимилированных доминирующей культурой. Во времена экономических кризисов нередко возникают предубеждения против чужеземцев, равно как и во время войны нередко можно наблюдать вспышки панических настроений, вызванных страхом "иностранных шпионов". Но в 1930-е годы Германия переживала экономическое возрождение и ни с кем не воевала. "Нежелательные чужие" находились не в некоем далеком "сердце тьмы" или вражеских окопах, а именно "здесь", "вокруг", в окружающей общественной среде. Если социал-дарвинисты метафорически описывали национальные государства как организмы, борющиеся друг с другом, нацистские теоретики использовали термины паразитологии, чтобы охарактеризовать опасность внутри этнического организма.

Гитлер, тонко чувствовавший желания своей аудитории, прекрасно осознавал страстное стремление немцев иметь правительство, которому они могут доверять, и общенациональные задачи, в которые они могут верить. С самого начала своей карьеры политического оратора он апеллировал в первую очередь именно к этому стремлению. В речах, которые его оппоненты высмеивали как "пустые", но которые его последователям казались вдохновенными, Гитлер обещал спасти старомодные ценности чести и достоинства от материализма, вырождения и космополитизма современной жизни. У его последователей было много серьезных причин для беспокойства: большевики угрожали революцией, эмансипированные женщины стремились уйти от своих семейных обязанностей, капиталисты накапливали огромные состояния, а иностранные государства пытались лишить Германию ее законного статуса европейской державы. Чувство раздражения, вызванное культурным и политическим беспорядком, Гитлер превратил в моральное негодование. Взамен Веймарской республики, которую он высмеивал как слабую и женственную, Гитлер обещал зарю решительного и мужественного общественного порядка. Вместо прежних устойчивых моральных ценностей, которые предлагала религия, нацистская культура предложила абсолютистское светское вероисповедание.
В отличие от либеральных режимов, мораль которых основывается на универсалистской концепции прав человека, отправной точкой морали Третьего рейха стало благосостояние германского этноса. Именно тогда, когда в западном обществе всё большее влияние стали приобретать идеалы равенства, нацисты акцентировали внимание на расовых и половых различиях. Немецкие расовые теоретики, стремясь выглядеть современными и прогрессивными, обосновывали вековые предрассудки с помощью научной терминологии. Они апеллировали не столько к негативным эмоциям, сколько к естественному для человека стремлению к здоровью, гигиене и прогрессу. Вот почему политика нацистов не казалась немцам жестокой и бесчеловечной. Мобилизовать граждан современной и просвещенной нации нацистам удавалось не только посредством репрессии, но и с помощью призывов к сотрудничеству во имя улучшения общества. Их яркая массовая культура основывалась на идеалах самоотречения и коллективного возрождения; этнических немцев призывали порвать с "чужими" и устанавливать отношения только с теми, кто признавался расово полноценным. Дорога к Аушвицу была вымощена праведностью.