Россини

«Но, милые вы мои, если музыка дается вам с таким трудом, зачем же вы тогда беретесь писать ее и почему не проникнетесь хоть каплей сострадания к тем, кто вынужден будет потом ее слушать?» Удивительная книга про удивительного и талантливого композитора. И очень необычного. Читается, как захватывающий приключенческий роман. Джоаккино Россини действительно не совсем обычный человек. Необычность его заключается в том, что он противоречит всем условностям, сопутствующим большинству знаменитостей. Быть может его талант был на самом деле настолько велик, что ему не нужно было утруждать себя ни музыкальными упражнениями, ни напрягаться при сочинении очередной оперы? По крайне мере, автор книги поддерживает у читателя именно такое восприятие героя. А это стоило не мало, если принимать во внимание, что действия книги происходят во время наполеоновских войн. Да еще и в Италии, где театр был местом встреч, переговоров, трапез и так далее. Лишь на последнем месте в этом списке стояла непосредственно сама театральная постановка, или опера. Россини искал в музыке прежде всего удовольствие и считал, что выстраданная музыка вообще не может считаться искусством. С той же легкостью, с какой он пишет свои оперы, Россини разрушает все музыкальные правила и приемы тех лет. И в этом с ним нельзя не согласиться:

«В сущности, что такое эти самые музыкальные правила? Кем-то придуманные ограничения. Но появляется другой музыкант, он слышит музыку иначе, у него свои методы, и старые правила теряют свое значение.»

Он стремится переписать заново партитуры основных знаменитостей тех лет. А так же партитуры уже умерших знаменитостей. Причем не для того, чтобы доказать что-либо кому либо, а для того, чтобы «понять и увидеть искусство этих великих композиторов». А его высказывание о настоящем искусстве вообще стоит того, чтобы его вырубили в граните:

«Есть искусство — а сейчас речь идет о музыке — красивое (под словом «красивое» я понимаю трагическое или комическое, серьезное или веселое, эпическое или лирическое, но всегда красивое), и есть искусство некрасивое. Но некрасивое — это уже не искусство.»

Ему было всего лишь восемнадцать лет, когда он начал дирижировать и писать музыкальные постановки. Актеры не сильно его любили, а от них зависело много. Например, они могли нарочно спеть так, что с первого раза проваливалась и опера, и ее создатель. Когда читаешь описания театра тех лет, то вспоминается детская нелюбовь к опере, как таковой. И действительно, о каком искусстве может идти речь, если оперы сочинялись таким образом, чтобы две, или три пятиминутных арии, исполняемых знаменитостью, обрамлялись двухчасовыми скучными песнопениями обычных диалогов. А ведь это противоестественно: разговаривать при помощи пения. Добившийся популярности певец имел право требовать, чтобы музыка писалась исключительно под него и для него. Лучшие голоса, как правило, имели сопранисты:

«взрослые располневшие дети с серебристыми голосами, но куриными мозгами.»

Смотреть на них не доставляло никакого удовольствия… Вообще, при чтении описаний тогдашних театральных постановок, постоянно ловишь себя на мысли, что читаешь про современный российский кинематограф, где постоянно должна звучать на заднем фоне посторонняя, раздражающая музыка; где на роль красавиц берут, как правило, довольно страшных женщин (в Италии их обезображивали при помощи грима). А еще было очень много арий для мороженного. Справка: Ариями для мороженого назывались мелодии, которые композиторы писали для вторых по положению певцов, — они исполнялись, когда в партере и в ложах разносили мороженое и напитки. Понятно, что голоса несчастных певцов заглушались шумом публики, занятой напитками и мороженым, разговорами, звяканьем ложечек. Россини научился «строить» эту публику. Он писал особые арии для одной(!) ноты и давал исполнять эту арию актрисе, которая только и могла взять одну эту ноту. В 23 года он уже знаменитость. Россини нагло пользуется своей популярностью.

«Симфония (о Джоаккино, ты опять выкинул одну из своих обычных штучек — взял симфонию из «Пробного камня» и как ни в чем не бывало присоединил ее к этой героической опере, полагая, что за давностью никто не заметит этого) — симфония, хотя по своей живости и блеску и не может предварять драму, с первых же тактов захватывает публику, завоевывает ее, вызывает гул одобрения.»

Правда, налет талантливости слетает с биографии Россини, когда читаешь о том, что он был близок семье Наполеона, обучал музыке старшую сестру Наполеона и написал гимн в честь короля Мюрата. Когда австрийцы изгнали войска Наполеона из Италии, то Россини не тронули. А должны были бы… Наоборот, почему-то именно его выбирают на роль сочинителя кантаты в честь «Священного союза». И платят ему за работу теми самыми луидорами, которые еще несколько лет тому назад назывались наполеондорами… Но его упорно не принимают в Париже, ведь там и так тесно знаменитостям. Гораздо более Россини популярен в Англии, но ему не нравится меркантильный подход англичан к искусству: «Здесь искусство оценивается фунтами стерлингов.» Такие как Россини, почему-то, не достигают уровня таких знаменитостей, как Вагнер. В его честь не закатывают фестивалей, как в честь немецкого композитора. Но на концерты Россини собирается самая звездная публика. И Россини с ней совсем не церемонится. Тут читаешь с увлечением про экстравагантные поступки маэстро, про его ум, про его изобретательность. Про его письма в Папе римскому с требованием допустить женщин к церковному пению. По то, как на его концертах

«среди избранной публики находились очень известные композиторы Мейербер, Тома, Обер, были тут папский нунций монсиньор Киджи, министр иностранных дел Франции, Ротшильды, князь Понятовский, некоторые писатели и художники.»

И в какой-то момент начинаешь замечать, что страницы книги начинают «благоухать» ломоносовщиной. Такое чувство, что без Россини мир остановится.

«Так он написал английский «Национальный гимн», который был исполнен в Бирмингеме на традиционном музыкальном собрании, и «Гимн Наполеону III и его доблестному народу», который был исполнен во дворце Всемирной выставки в Париже в июле 1867 года, — красивая, невероятно шумная мелодия сразила публику, состоявшую из королей и принцев.»

А итальянская опера, благодаря Россини, словно наполеоновские армии, оккупировала сцены театров разных стран. И если где-то, например, в Германии, появлялся свой Вебер, то его охотно принимали потому, что он был своим, национальным композитором, а не иностранцем итальянцем. Но продолжали любить Россини и его произведения. А вообще, спустя столько лет очень тяжело понять на самом деле «who is who?». Директор Итальянской оперы в Париже, например, выбирал самые неудачные сочинения Россини, те, которые даже в Италии не имели никакого успеха, и ставил их отвратительно, переделывая, сокращая, портя под предлогом, будто их нужно приспособить к новой обстановке. Короче говоря, правда где-то посередине. Ведь о вкусах не спорят. И все зависит от публики. А публика, как говорил Россини «получает удовольствие, если может низвергнуть кумира.» В случае с Джоаккино Россини ей это, к счастью, не удалось. Аминь!

Начиная читать книгу о Россини, я ждала такого же взрыва эмоций, который был, когда прочитала о Бородине. Но мне не хватило глубины, развития сюжетных линий, художественности, что ли. Не скажу, что она плохая, мне интересно было её читать, притом там много фотографий Россини и людей, которые встречались в его жизни, да и сама личность этого композитора вызывает интерес. Иногда, правда, мне казалось, что Россини - это человек-конфета, невообразимо великодушный, умный, добрый, гениальный. Автор Россини обожает)