Вам и не снилось. Мальчик и девочка

Господи, какое это счастье, скажет она, если сразу такая любовь! Сколько лет пропало у неё, невосполнимых, беспросветных, пока она, вся растерзанная бабьими неудачами, не нашла Володю...

– Юлька! Ты все-таки потихонечку учись…
– Зачем, Роман, зачем? Я не вижу в этом никакого смысла.
– Ради меня…
– Я ради тебя живу, а ты говоришь – учись…

А я иду к тебе после работы усталый, измученный, мне хочется забыться и заснуть в объятиях любимой, а мне приходится думать: все ли у меня прекрасно? Ничего у меня прекрасного нет после работы! Штаны мятые, рубашка несвежая, на душе погано, а мыслей нет вообще… Собаки съели. Ты меня пожалей, приголубь… Именно такого. Несмотря на штаны, на отсутствие мыслей, на то, что я пришел к тебе с приветом…

Школьный врач - большая оптимистка. После разговора с ней ощущаешь радость обладания двумя ногами, а не одной, умением откусывать и пережёвывать, испытываешь благодарность к грудной клетке, что она крепкая...

В основе своей это поколение гипертоников, язвенников, сердечников. Других теперь не рожают. Не умеют. Потому что кто рожает? Гипертоники, язвенники, сердечники…

Симпатии отдаются не сам умным и самым сильным, а тем, кто в данный момент эмоционально убедительней.

В первый же день, когда они переехали в новый дом, Юлька опустила перпендикуляр с балкона шестнадцатого этажа вниз прямо на оставшийся здесь от других времен и народов куст сирени, потом провела мысленную прямую к школьному подъезду, соединила школьный подъезд с окном и получила ничего себе, симпатичный прямоугольный треугольник. Вот бы съезжать по его гипотенузе! Мгновение – и ты в школе. Но так как пока это было невозможно, приходилось осваивать тот катет, что лежал на земле.

– Классический пример выдавания желаемого за действительное, – объяснял Роман. – Рецензент не дурак. Он написал о том, что могло бы быть, если бы из этого что-то вышло…

Что за судьба у нас с отцом – он в тридцать семь, я в сорок семь… Какой-то злодей нас безбожно обокрал… Вся надежда на тебя, Танюша. Чтоб ты жила взахлеб за нас троих…»

на краешек кровати села мама:

«...Я бы не взялась на твоем месте учить людей любви... Что ты о ней знаешь? Все книжное, книжное... Ты наркоманка. Фу!»

Он ушел в свою комнату и в отличие от Юльки сел за книги, потому что теперь это надо было двоим – и ему и ей, – быть образованным, умным, знающим. Надо занимать место в жизни ради Юльки, ради будущих детей, ради гнезда, которое Юлька совьет своими тоненькими обкусанными пальцами.

Он понял, что на вопрос "какого черта?" ответа нет. Потому что "люблю" никакой не ответ, если тебя не просто не любят, а терпеть не могут.

"Молодёжь во все времена одинакова! А первый признак старости, Веруня, брюзжание на её счёт."

Чистой, отделённой от мира любви нет и не может быть.

Но я всю жизнь утверждала принцип: правду надо знать, какой бы она ни была. Надо знать, что Сталин - это Гитлер и Ленин одновременно. Надо знать, что из России уходят умные, а если остаются, то их гнобят. Россия всегда любит Иванушку-дурачка с печью, щукой и лягушкой. Иванушку с докторской степенью она уже ненавидит. Если он такое что удумал, значит, он чужой, не свой парень.

Став учительницей, она посчитала правильным отделить свои человеческие чувства (трепетные, сочувствующие и нелогичные) от тех, которые были необходимыми в работе (твердые, принципиальные, последовательные).

В сущности, у нее, как и у мамы, в жизни есть только одно – работа.

Одни верующие во что-то до тошноты, другие ни в бога, ни в черта…

Она открыла и увидела весь свой девятый с цветами (дорогие же ранней весной!) и свертками.

Избавь меня от веры в красоту человечества. Оно больное. Констатирую как доктор.