Цитаты из книги Воронья дорога

...самые грязные преступления, между прочим, описаны в учебниках истории

человек может быть и учителем, и идиотом. Он даже может быть и философом, и идиотом. А бывают политики-идиоты… Сдается мне, других политиков и не бывает. Даже гений может быть идиотом. Миром правят сплошь идиоты. Идиотизм – не очень серьезная помеха в жизни и в профессии. Иногда это явное преимущество, даже залог успеха.

Мир прост и в простоте своей жесток. Продолжения не следует. И если поверить в это, жить будет легче, как это ни парадоксально. Продолжаемся мы в своих детях, в своих трудах и в памяти оставшихся на земле. Мы продолжаемся в прахе своем, в тлене своем. Хотеть большего – это даже не наивность, это трусость. И это – тупик. Смерть – перемена. Она дает новые шансы, новые вакансии, новые ниши и условия. Ошибка считать, что она отбирает все.

“Справедливость – это то, что зависит от нас. Это идея. Вселенная не может быть справедливой или несправедливой, она подчиняется законам математики, физики, химии, биохимии… В ней просто что-то случается, и нужно иметь разум, чтобы эти события воспринимать как справедливые или несправедливые.”

– Как живешь? – спросил я. Она ухмыльнулась: – Слишком трезво.

"Место влияет на человека. Переезжаешь - и у тебя мысли меняются."

Истинные жертвы на войне – солдаты. И первая жертва солдата – он сам, ибо жизнь свою отдал задолго до роковой битвы…

– Кен говорил чего-то смешное… будто ты в Лондоне живешь, в каком-то гандоне… кондоме… Правда, что ль?

– Кондоминиум.

Он нашел в ней спутницу жизни, а она нашла в нем новый рекламный слоган

...Мэрион, посвятила меня в таинство любви – таинство липко-пахучее и похотливо-трахучее, потенциально-натальное и социально-фатальное, не слишком высокоморальное, поскольку частично оральное.

Люди не задумываются о том, что делают, в этом вся проблема.

А бывают политики-идиоты… Сдается мне, других политиков и не бывает.

Норрис принадлежал к той категории прирожденных медиков, которым суждено к вершине своего профессионального мастерства продираться через густейшие тернии похмелья.

Всего нас собралось около двадцати – Макхоуны с примесью обслуги.

- Гавин, - сказал я, - ты - всего лишь тормозной след какашки в унитазе жизни, но именно за это я тебя уважаю.

Продолжаемся мы в своих детях, в своих трудах и в памяти оставшихся на земле. Мы продолжаемся в прахе своем, в тлене своем. Хотеть большего – это даже не наивность, это трусость.

Прентис, уж не пытаешься ли ты мне внушить, что нынешняя молодежь ждет примера от стариков?

– Ну…—состроил я гримасу.

– Если это так, то вы – первое поколение от сотворения мира, которое так поступает.

Война закончилась славной победой. Мальчишек уйма погибла только с той стороны, да поговаривали, будто Дядя Сэм таки мал-мала наварил на этой затее.

Неужели все-таки нет никого, кто увидит, кто узнает? Неужели нет Бога? Черт возьми, Ему ведь и пальцем-то шевелить не нужно. Не нужно отзываться на молитвы, делать нас своими избранниками, играть какую-то роль в нашей истории, в нашем развитии. Не нужно было и создавать нас, вообще ничего творить было не нужно. Все, что от Него требуется,– это существовать. Существовать ныне и присно… и даже не во веки веков, а до того момента, когда придут нам кранты. Чтобы зарегистрировать. И объять.