Шиллер, или Открытие немецкого идеализма

Греческая античность ха­рактеризуется для него эстетическим мировосприятием. Ис­кусство, танец, музыка, вообще чувственно познаваемая красота в любом явлении были жизненными элементами культуры. Здесь сомнениям в искусстве не было места. Эсте­тическое стоит во главе всех возможных целеполагании, и ему не требуется никакого оправдания от вышестоящих инстан­ций. Иначе в современности. В ней доминирует рациональная наука, материализм и польза. Мир стал работным домом, в ко­тором искусству отведена роль только лишь красивой безделушки.

Разумеется, Шиллер знает, что действительность гречес­кой старины не покрывается призрачной картиной эстетического состояния мира. Но и у него речь идет не о корректном описании безвозвратно ушедшей исторической эпохи, но о главном типе альтернативного понимания мира, который контрастно противопоставляется современному. Он придумывает сказочную страну греческой античности, чтобы расширить пространство мысли. Речь идет о свободе по отношению к принуждениям собственной эпохи. При этом было необходи­мо спроектировать альтернативу, иной выбор человеческих возможностей. Это почти столетием позже сформулировал Ницше, тоже при взгляде на греческую античность: «Бытие и мир навеки оправданы только как эстетический феномен».

Шиллер восторгался Виландом со времен студенчества. Этот поэт, издатель, журналист, переводчик, памфлетист и воспитатель принца привнес в немецкую литературу мировые течения, научил ее французской элегантности и остроумию, ан­тичной образованности и искусству жизни. Он мог быть фривольным и дидактичным, он не признавал разделения труда в духовной сфере, он обращался с литературой по-философ­ски, а с философией по-литературному. Его прославленные пе­реводы сделали Шекспира впервые по-настоящему известным в Германии. Он не чурался темных провалов судьбы и харак­тера, но приближался к ним со свободным сознанием челове­ка, который знал, что распространяет свет, и посему мирился с тем, что его будут до некоторых пор уличать в поверхностности. Обскурантизм был им ненавидим, любая ограниченность противна, и он вполне осознанно называл себя «космополи­том». Это был изящный просветитель. Идею свободы он не позволял исказить ни религиозным догматикам, ни твердоло­бым материалистам. Он любил жизнеспособные истины, и по­ тому герцогиня Анна-Амалия в 1772 году пригласила автора тогда уже известного романа «Агатон» в качестве воспитателя принца в Веймар, где он подготовил почву другим великим умам, приехавшим после него, — прежде всего Гёте и Гердеру. По сути дела, именно Виланд был основоположником классического Веймара. На все время жизни он получил пенсию, одо­бренную герцогом из благодарности и уважения к этому человеку духа и добродушия, который столь непринужденно вращался в веймарском обществе, что ему даже было разреше­но засыпать на диване герцогини.

Художественное творение, как и его прообраз, божественное создание, тоже «creatio ex nihilo» и поэтому имеет дело с особого рода негативностью. Ведь «cre­atio ex nihilo» — это в первую очередь может означать, что из небытия возникает, создается бытие. Осознание такого «cre­atio» — триумфальная версия творения. Но есть еще и это пресловутое «ex nihilo», и, таким образом, в каждом акте созидания одновременно присутствует опыт пустоты и уничтожения. Каждый писатель, который воспринимает вначале чистый неисписанный лист как ужас, знаком с этим опытом. Когда тебе ничего не приходит на ум или собственное творе­ние внезапно представляется ничтожным, ощущаешь, что находишься под угрозой этого «Ничто».