«В заповеднике белый человек вел себя так, как должен был вести себя, если бы он был разумным существом. Он не хотел стрелять, гнаться, не дергал никого за хвост, не тыкал в морду сигаретой, не кидал в опоссумов камнями. Странная мысль занимала меня: может быть, есть смысл создавать побольше таких заповедников для воспитания людей. В заповедники привозят людей, и животные их там воспитывают, делают их людьми».

Ничто так не сближает, как слабости. Хитрость в том, чтобы искать их не у других, а у себя. Честно признаваться в них - вот что оказывается почему-то самым сложным.

...я давно заметил, что человек хуже всего представляет, каким он выглядит со стороны. Например, я сам не знаю, что у меня за физиономия, когда я спорю, волнуюсь, размышляю. Я никогда не видел себя в такие минуты. В зеркале я вижу не себя, а человека, который рассматривает меня.

Почему-то природа никогда не бывает безвкусной в подборе красок. Из тысяч попугаев - какаду, лори, какапо и еще бог знает скольких видов - мы не нашли ни одного, которого можно было бы высмеять: "разодет как попугай". Ничего не повторялось, и всё было красиво.

Это, конечно, не обязательно, чтобы рассказы запоминались, это всего лишь свойство таланта.

Раньше книги заставляли человека думать, теперь читают для того, чтобы не думать.

Кроме «поп-арт» есть и «под-арт», наиболее живучее из всех направлений: под Ренуара, под Матисса, под Шагала, под искусство, под моду.

Австралийцы не происходят от обезьян. Они происходят от кенгуру и коала - мохнатых добряков с круглыми детскими глазами.

У первого впечатления свои законы. Ему отпущено точное время, - еще немного, и оно скиснет, свернется, дальше начинается знание, неполное, куцее, от которого одно расстройство.

И еще одну вещь я понял для себя: что со стороны не всегда виднее.

Действовал неумолимый закон, согласно которому вы подходите к остановке как раз тогда, когда отходит нужный вам автобус, бутерброд падает маслом вниз, а дождь – когда вы без плаща и посреди площади. «Приходите завтра», – сказал вахтер.

– Австралия – не Сидней, не Мельбурн и даже не фермы, – внушал нам Алан Маршалл. – Наша страна – это прежде всего буш, и пока вы не побываете в буше, вы ничего не поймете.

Рядом с нашим отелем строился дом. Площадка была огорожена глухим забором, в заборе были пропилены квадратные окошечки. Я долго не мог понять их назначения. Иногда прохожие совали туда головы. Однажды я спросил у Моны Бренд, в чём тут дело.
— Видишь ли, сиднейцы ужасно любопытны. Раз есть забор, они обязательно хотят выяснить, что за забором. Кроме того, сиднейцы любят вмешиваться, подавать советы, поэтому для удобства сделали окошки. И надпись, видишь: «Для советчиков».

Песок не хранил следов. Он тянулся одинаковый, без примет. Я ненавижу песок, покорность песка, равнодушие песка, его беспамятность, его мертвость. Нет ничего мертвее песка. Он не способен ни к чему, кроме уничтожения. Песок – это смерть, это враг всякой жизни.

Канберра – дитя многолетней распри Сиднея и Мельбурна.

Путешественник обладает совсем иным виденьем. Вот почему одно из лучших описаний Сиднея сделал француз Дюмон-Дюрвиль. А Англию так прекрасно описал Карел Чапек. А Ирландию – Генрих Бёлль.

Построив мост, Сидней залез в долги, с каждой проезжающей машины взимают шиллинг, и неизвестно, когда это кончится. Мост постоянно красят. Пока доберутся до конца, начало уже облупилось. У парней, которые висят в люльках с кистями, были счастливые, спокойные физиономии. Работа им обеспечена пожизненно.