Об Одене / On Auden

Кажется я повторяюсь, но когда один великий поэт пишет о другом великом поэте, получается нечто прекрасное.

В этом сборнике два произведения Бродского, посвященных Одену. Восхитительный разбор и анализ одного из самых знаменитых стихотворений Одена, "1 сентября 1939 года" и известное эссе "Поклониться тени".

Когда писатель прибегает к языку иному, нежели его родной, он делает это либо по необходимости, как Конрад, либо из жгучего честолюбия, как Набоков, либо ради большего отчуждения, как Беккет. Принадлежа к иной лиге, летом 1977 года в Нью-Йорке, прожив в этой стране пять лет, я приобрел в лавке пишущих машинок на Шестой авеню портативную "Lettera 22" и принялся писать (эссе, переводы, порой стихи) по-английски из соображений, имевших мало общего с вышеназванными. Моим единственным стремлением тогда, как и сейчас, было очутиться в большей близости к человеку, которого я считал величайшим умом двадцатого века: к Уистану Хью Одену.

Когда тебе на роду написано любить стихи, будешь искать везде. И потянешься жадно ко всякому поэту, который покажется интересным. Оден показался. Читать его хочется много. Но я не могу понимать еще пока англоязычную поэзию. Тот уровень внутренних связей текста, взаимной согласованности всех его частей, который в некоторых счастливых случаях удается поймать в прозе, ускользает от меня в английской поэзии. Понимаю - первое правило толкования: уровень интерпретации зависит от интерпретатора. Мой покуда невысок, а надувать щеки и изображать из себя гиганта мысли там, где в действительности ничего не смыслю - для этого я себя достаточно уважаю.

Зато могу находить и сравнивать разные варианты перевода и, поверьте. это замечательно интересная интеллектуальная игра, способная доставить не меньшее удовольствие. Вот "Эпитафия тирану" Одена в переводе Виктора Топорова:

ЭПИТАФИЯ ТИРАНУ Призывами к совершенству он изукрасил площади. Его сочинения были понятны и дураку, А он повидал дураков на своем веку И постоянно перетасовывал поэтому вооруженные силы. Когда он смеялся, сенаторы ржали, как лошади, А когда он плакал, детские трупики по улицам проносили.

А вот то же самое Игорь Колмаков:

Он искал - совершенства, однако особого рода, И поэзию - ту, что он выдумал - в общем, несложно понять; Он познал нашу глупость, как собственных пальчиков пять; Он лелеял свой флот и спецом был в военных делах; Вместе с ним помирали от смеха слуги народа, А когда он рыдал, умирали младенцы в домах.

А это Алексей Цветков:

Он искал совершенства, считая прочее вздором, Сочинял стихи, доходчивые, как лубок; Он секрет человеческой глупости знал назубок, Флот и армию ставил выше многих вещей на свете; И когда он смеялся, сенаторы прыскали хором А когда он плакал, на улицах умирали дети.

Сильно, емко, страшно. Во всех вариантах. Но есть одно стихотворение, которое все время стучится в голову, когда думаю об этом. Не перевод, но совершенно то и, как-бы объяснить: может быть в русском характере и русской истории традиции деспотии таковы, что требуют более объемной передачи. Ну и... Бродский таки был гением.

Иосиф Бродский

ОДНОМУ ТИРАНУ Он здесь бывал: еще не в галифе — в пальто из драпа; сдержанный, сутулый. Арестом завсегдатаев кафе покончив позже с мировой культурой, он этим как бы отомстил (не им, но Времени) за бедность, униженья, за скверный кофе, скуку и сраженья в двадцать одно, проигранные им.

И Время проглотило эту месть. Теперь здесь людно, многие смеются, гремят пластинки. Но пред тем, как сесть за столик, как-то тянет оглянуться. Везде пластмасса, никель — все не то; в пирожных привкус бромистого натра. Порой, перед закрытьем, из театра он здесь бывает, но инкогнито.

Когда он входит, все они встают. Одни — по службе, прочие — от счастья. Движением ладони от запястья он возвращает вечеру уют. Он пьет свой кофе — лучший, чем тогда, и ест рогалик, примостившись в кресле, столь вкусный, что и мертвые "о да!" воскликнули бы, если бы воскресли.