Дар

Религия имеет такое же отношение к загробному состоянию человека, какое имеет математика к его состоянию земному: то и другое только условия игры. Вера в Бога и вера в цифру: местная истина, истина места

Боязнь рождает благоговение, благоговение ставит жертвенник, его дым восходит к небу, там принимает образ крыл, и склоненная боязнь к нему обращает молитву.

Французский романтизм дал нам поэзию любви, немецкий – поэзию дружбы

Русская проза, какие преступления совершаются во имя твое!

Тройная формула человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность – была ему хорошо знакома.

Видите ли, по-моему, есть только два рода книг: настольный и подстольный. Либо я люблю писателя истово, либо выбрасываю его целиком

есть печали, которых смертью не лечат, оттого что они гораздо проще врачуются жизнью и ее меняющейся мечтой

Это странно, я как будто помню свои будущие вещи, хотя даже не знаю, о чём они будут. Вспомню окончательно и напишу.

Истина, в шахматном смысле, складывается из последовательной находчивости.

Газеты определили молодое еще лето как исключительно жаркое, и, действительно, – это было длинное многоточие прекрасных дней, прерываемое изредка междометием грозы.

Я дико влюблен в его душу, – и это так же бесплодно, как влюбиться в луну.

Стратегия вдохновения и тактика ума, плоть поэзии и призрак прозрачной прозы – вот определения, кажущиеся нам достаточно верными для характеристики творчества молодого поэта.

Пустыню письменного стола придется возделывать долго, прежде чем взойдут на ней первые строки. И долго надобно будет сыпать пепел под кресло и в его пахи, чтобы сделалось оно пригодным для путешествий.

Какое-то тайное возмездие было в том, что он, строивший свою философию на познании мира, которого сам не познал, теперь очутился, наг и одинок, среди дремучей, своеобразно роскошной, до конца еще не описанной природы северо-восточной Сибири.

В нем жила та честность духа, которая придает самому безрассудному поступку почти будничную простоту

Не следует ли раз навсегда отказаться от всякой тоски по родине, от всякой родины, кроме той, которая со мной, во мне, пристала, как серебро морского песка к коже подошв, живет в глазах, в крови, придает глубину и даль заднему плану каждой жизненной надежды?

Он ехал – и вот доехал – к одинокой во всех смыслах молодой женщине, очень красивой, несмотря на веснушки, всегда в черном платье, с открытой шеей, и с губами как сургучная печать на письме, в котором ничего не написано.

"В чем твое звание?" - спросил Пугачев астронома Ловица. "В исчислении звезд". Вот и повесил его, чтобы был поближе к звездам.

Обсаженная среднего роста липами с каплями дождя, <...> [улица] шла с едва заметным наклоном, начинаясь почтамтом и кончаясь церковью, как эпистолярный роман.