Цитаты из книги Арбатский дворик

А вы знаете, как сладко, когда мама гладит по голове?

Вот и свершилось самое неправдоподобное, да как внезапно! Привычный символ приобрёл четкие очертания. То, о чём я безнадёжно мечтал, что оплакивал тайком по ночам в одиночестве, стало почти осязаемым.

Учился я на филологическом факультете, писал подражательные стихи, жил, как мог жить одинокий студент в послевоенные годы - не загадывая на будущее, без денег, без отчаяния.

Учился я на филологическом факультете, писал подражательные стихи, жил, как мог жить одинокий студент в послевоенные годы - не загадывая на будущее, без денег, без отчаяния. Влюблялся, сгорал, и это помогало забывать о голоде, и думал, бодрясь: жив-здоров, чего же больше? Лишь тайну черного цвета, горькую тайну моей разлуки хранил в глубине души, вспоминая о маме.

Мамочка моя милая... жив... Снова жив... Я жив... я ещё жив... у меня во рту земля, а я жив... Это не меня убили...

- Что у тебя с ладонями? - спрашивает старшина. Ладони мои в крови. Я не понимаю, откуда может быть кровь. Я пожимаю плечами. - Это от минных ящиков, - говорит Шонгин. Сейчас мне будут делать перевязку. Старшина поворачивается и уходит. Это он, наверно, пошел санинструктора звать. Я стою с вытянутыми руками. Сколько, наверное, крови вытекло! Сейчас меня перевяжут, и я напишу домой письмо... - Иди вымой руки, - говорит, обернувшись, старшина, - сейчас позицию менять будем.

Идёт война. Идёт она себе без передышки. Делает свои дела. Ни на кого не смотрит.

Идет война. Ржавеет мой автомат. Ни разу я не выстрелил из него.

Как противна беспомощность собственная.

Всё глуше музыка души, всё звонче музыка атаки...

А потому, что можно плакать и не от горя... Плачь, плачь... У тебя неопасная рана, школяр.
Тебе еще многое пройти нужно. Ты еще поживешь, дружок...

Ложка?.. Откуда у меня ложка?.. Я подношу ее к глазам. Алюминиевая сточенная ложка, а на черенке ножом выцарапано "Шонгин"... Когда же это я успел ее подобрать? Шонгин, Шонгин... Вот и память о тебе. Ничего не осталось, только ложка. Только ложка. Сколько войн он повидал, а эта последняя. Бывает же когда-нибудь последняя. А жена ничего не знает. Только я знаю... Я упрячу эту ложку поглубже. Буду всегда с собой носить... прости меня, Шонгин, старый солдат...

Идет война. Идет она себе без передышки. Делает свои дела. Ни на кого не смотрит. Идет война. Ржавеет мой автомат. Ни разу я не выстрелил из него.

Снег идёт. В казарме холодно, сыро... Холодно ему, понимаешь! Телят в холоде держать надо - здоровше будут. Холодно... А на передовой, так и так, тепло?

- Рассеянность, товарищ Окуджава, - говорит лейтенант, - это бойца не красит... - Это не рассеянность, - говорю я с отчаянием. - Это сосредоточенность.

Сержант окапывается со мною рядом, расплёскивая вокруг хриплые проклятия немцам, их танкам, их орудиям, их матерям и жёнам, и Гитлеру, и... так вашу растак! Врёшь, не возьмёшь!.. Ланцова не возьмёшь... Ланцов вас таким сам в душу... Нате, гады! А вот ещё... И так, и так!.. Я заворожен его откровениями и потому останавливаюсь и слушаю этот мотив, который с каждым днём становится мне понятнее.

...вижу носки своих перепачканных грязью ботинок. Это грязь войны, грязь моей судьбы.

Я опускаю стёганые ватные штаны. Левое бедро в крови. В белой кальсонине маленькая чёрненькая дырочка, и оттуда ползёт кровь... Моя кровь... А боль затухает... только голова кружится. И тошнит немножко.

А чуть в стороне - лежат тела убитых. Их снегом запорошило. Шинели белые, лица белые. Семь белых людей лежат и молчат. Какой же это сон? Это убитые. Наши.