Семья Опперман

Как-то, когда ему уже твердо обещали, что его ходатайство о визе на въезд в Палестину будет удовлетворено, фрау Вольфсон рассказала ему, что к ней заходила фрау Царнке и просила, нельзя ли что-нибудь сделать для ее мужа. Он невинен, как грудной младенец, а его засадили в концентрационный лагерь; к тому же из пособия, которое ей выдают, у нее вычитают еще на его содержание, и у нее на все кругом остается пятьдесят две марки; даже квартиру она не в состоянии оплатить; придется, вероятно, отдать ее шурину господина Царнке. Господин Вольфсон подавил в себе чувство торжества, готовое охватить его, покачал головой и сказал:
— Да, такова жизнь. — А потом добавил, что чрезвычайно рискованно подвергать критике правительственные мероприятия. Но когда он будет по ту сторону границы, он не прочь раскошелиться и выслать фрау Царнке в качестве единовременной помощи полпалестинского фунта.

- Нет, сударь, все это чепуха. Романтикой тут ничего не сделаешь. По
мне, пусть бы их и вовсе не было, этих демонстрантов. Они чертовски
несовременны, поверьте. Против пулеметов бороться демонстрациями смешно. -
Генрих не сводил с друга преданных глаз. - Здравый смысл, здравый смысл и
еще раз здравый смысл. Вот что нам теперь нужно, - заключил Пьер. А Генрих
поддержал:

• Common sense. Все другое исключается. Кто поступает иначе, от того

Иные производят на свет детей, чтобы продолжать свой род. Ему, Густаву,
дано уменье: красоту, которую он почувствовал, передать другим. Он
"созерцатель", сказал Фришлин. Это великое обязательство. Разве не обязан
он передать другим жгучее возмущение, которое он испытал?
Приход фашистов к власти сопровождался такими гнусными делами, какие
Европа уже много столетий считала немыслимыми. Но они герметически
закупорили Германию. Кто скажет или только шепнет немцам о том, что
происходит у них в стране, того будут преследовать до третьего поколения.
На Курфюрстендамме в Берлине, на Юнгфернштиге в Гамбурге, на Гохштрассе в
Кельне никто ничего не видел, даже не слышал о происходящих в стране
гнусностях. Стало быть, торжествуют "коричневые", стало быть, их вовсе не
было. Как же не кричать в оглохшие уши жителей Курфюрстендамма,
Юнгфернштига, Гохштрассе, как же не пытаться открыть им глаза, не пытаться
пробудить наконец их уснувшие чувства? И разве плохо оружие, которое он
поднимет в этой борьбе, - гнев, его гнев?

Миллионы людей объявляют себя противниками фашистов, тысячи платятся
за это жизнью. О сотнях, о тысячах это становится известным, а о сотнях
тысяч, о миллионах никто не знает. Кто же тогда Германия? Те, в коричневых
рубашках, которые горланят и бесчинствуют с оружием в руках,
противозаконно сохранив это оружие? Или другие, те миллионы людей, которые
были так наивны, что, подчиняясь закону, сдали оружие, и которым теперь
прошибают черепа, когда они хотят что-нибудь сказать? Нет, он, Бертольд,
не один. У него есть товарищи, сотни тысяч товарищей, миллионы.
Неизвестному солдату поставили памятник, а о Неизвестном немце, о его
Неизвестном товарище, никто и словом не обмолвился. "Мой Неизвестный
товарищ, - думает Бертольд. - Они преследуют тебя, бьют, заточают в
тюрьмы..." И дальше: "Знаю: имя тебе - тысячи, имя тебе - миллионы..." И
еще: "Но день придет, и встанешь ты..." Нет, все это никуда не годится. Он
не умеет сочинять стихи. Но когда-нибудь непременно явится поэт и сложит
песню о Неизвестном немце, о Неизвестном товарище.

На этот раз дошло наконец до приседаний. Происходили они совсем не так, как представлял себе Густав. Не было быстрых эластичных движений вверх и вниз. Наоборот, приседание производилось в четыре приема, каждый – две минуты по часам. По счету раз – на носки, два – медленно присесть, три – снова на носки, четыре – в исходное положение. Если недостаточно приподнимались на носки или недостаточно сгибали колени в приседании, на подмогу приходили пинки. Сапоги у наемников были большие и тяжелые. Густав, приседая, вспоминал своего деда Эммануила, как он однажды, когда мать была очень больна, сказал ему: «Гам зу л'тойво» – «И это тоже к добру». Густав долго не мог постичь, каким образом плохое может пойти на пользу. Дед объяснил ему, что это «засчитывается». Существует такая бухгалтерия, по которой все, что кажется на земле злом и заносится в дебет, в небесах оказывается добром и засчитывается тебе в добро, то есть в актив. Маленький Густав так и не понял до конца этой бухгалтерии. Но теперь он начинал медленно постигать, что имел в виду дед Эммануил.