Эфирный тракт. Повести

У Платонова земные географические названия звучат так, словно он находит их не на нашем земном глобусе, а на небесной карте, составленной инопланетянами при содействии ангелов. Слышу в них что-то потустороннее: Потудань... Епифань... Если Потудань представляется мне молчаливой, небесно-голубой, то Епифань, окрашенная в золото иконных окладов звучит монастырскими песнопениями с отдалённым монотонным чтением неусыпаемой псалтири. (Чевенгур, ещё непрочитанный мной, представляется всадником то ли индейца, то ли красноармейца на алеющем закате.) Ничего странного, что Епифань отзывается небесной тайной в сердце, ведь само слово греческое "епифания" означает Богоявление и из истории городка-деревеньки, основанного в 1578 году, узнаю, что назван он в честь русского монаха и яркого писателя Епифания Премудрого, чей литературный стиль называли при жизни "плетение словес". Если дальше продолжить сравнения от названия к самой повести, то "Епифанские шлюзы" скорей похожи на хорал Баха, исполненный на берегу Иван-озера заезжими британским или немецким гастролёром, или их дуэтом. А может быть это был один и тот же гастролёр? Так о чем же повесть Платонова? Это исторический курьёз, которого скорей всего не было, но фантазии писателя ничего не должно препятствовать, поэтому на историческом событии о попытке царя Петра построить канал между Доном и Окой, для чего он пригласил британских и немецких специалистов, Платонов строит не рассказ, а город в небесах с зыбучими песками, исчезающими жителями, любовными разочарованиями, несбывшимися надеждами и небывалыми страшенными казнями.

Царь Петер весьма могучий человек, хотя и разбродный и шумный понапрасну. Его разумение подобно его стране: потаенно обильностью, но дико лесной и зверной очевидностью. Однако к иноземным корабельщикам он целокупно благосклонен и яростен на щедрость им.

Царь щедр, но только к тем, кто успешно и вовремя завершает работу, а к нерадивым работникам строг и гнев его ужасен. Два брата Перри приезжают в Россию один за другим. Первому, Вильяму, удаётся построить шлюзы на реке Воронеж, получить награду и счастливым вернуться на родину к ждущей его невесте. У второго брата, Бертрана, приехавшего на заработки сразу не задалось в России. Местные князьки лгут и воруют, работники разбегаются, вода из бездонного колодца, что на Иван-озере, уходит в песок, да и невеста не стала дожидаться, о чем поспешила сообщить в письме. Вся эта мрачноватая история рассказана стилизованным под древнерусский язык слогом и почему-то читалась со скрытой улыбкой, чаще грустной, что, мне кажется, так и было задумано автором. Слов незнакомых много; в персонажах путалась, а именно британца Бертрана Перри с немцем Карлом Берганом всё норовила перепутать; в понимании строительных премудростей тоже не преуспела, но это словно способствовало моему восхищению. Платонов о шлюзах, подземных водах пишет с неподдельным интересом и знанием, так как Платонов-мелиоратор наукой этой владел искусно. Как известно, наиболее тяжелым в "мелиоративном" периоде Платонова было время работы в Тамбове в 1926-27 годах. Здесь он подвергся доносам и преследованиям. Среди жертв так называемого "дела о мелиораторах" были друзья Платонова. Фигурировало в обвинительном заключении и его имя. В своих дневниковых записях Платонов пишет нерадостно об этом времени:

Мелиоративный штат распущен, есть форменные кретины и доносчики

Здесь просто опасно служить. Воспользуются каким-нибудь моим случайным техническим провалом и поведут против меня такую кампанию, что погубят меня. Просто задавят грубым количеством…

Эти цитаты из дневников и писем автора пусть не прямо, но перекликаются с тем, что испытывал Бертран Перри на строительстве шлюзов и на горькой дороге к месту своей казни.

Дорога в Москву оказалась столь длинна, что Перри забыл, куда его ведут, и так устал, что хотел, чтобы его поскорее довели и убили.

От всего отчаяния Бертрана из-за невозможности выполнить работу, вернуться на родину, от опечаливших его писем изменщицы Мери, от дикой, страшной казни осталась в памяти только трубка, впившаяся в зубы и десны в кровь, да мелеющее после человеческих надругательств Иван-озеро. Платонов из тех авторов, кого обязательно нужно перечитывать, потому что всегда находятся новые смыслы и обнаруживаешь у себя новые настроения от прочтения.

Небольшую, но ёмкую повесть Город Градов, Андрей Платонов написал в 1927 году. В тяжёлый для себя период жизни, когда он столкнулся с непониманием окружающих, увольнением и травлей, работая в Тамбове в отделе мелиорации. Тамбов и стал прототипом Города Градов. Где ему приходилось существовать одному против всех.

Градов-град… Городишко, что вырос меж пыльных дорог, словно гриб после дождя – нелепый, но живучий. Здесь даже чернозём ленится траву родить, а чиновники плодятся, будто мыши в амбаре.

В Градове святыни – не иконы, а мощи Евфимия-ветхомещерника да Петра-женоненавистника. Но главный храм здесь – канцелярия, где вместо молитв – циркуляры, вместо чудес – протоколы. Хочешь колодец вырыть? Сперва Карла Маркса вызубри, да чтоб наизусть! А то, не ровен час, вода ослушается и польётся не в ту сторону.

В Градов приезжает Иван Федотович Шмаков освежить губернские дела здравым смыслом. Шмаков убежден, что Градов - оскуделый город, что даже чернозём травы не родит. Но Градов его пережуёт и выплюнет, как старый сухарь. Ибо Градов – не место, а состояние души. Это Русь, застрявшая меж прошлым и будущим, где сухари сушат «на войну», а сапоги живут дольше людей.

В конце Градов не стал областным центром. Потому что 4000 служащих да 2837 безработных – это не статистика, а притча.

Платонов сознательно деформирует язык, создавая ощущение «неумелой», но предельно искренней речи. Его герои говорят и мыслят коряво, но за этим скрывается глубокий трагизм.

- Канцеляризмы и бюрократический абсурд.

В «Городе Градове» изображен чиновничий аппарат, где язык становится орудием бессмыслицы. Персонажи говорят штампами, но за ними – пустота. Здесь видна пародия на советскую риторику, где высокие лозунги теряют связь с реальностью.

- Нарочитая «неграмотность» синтаксиса.
Платонов использует обрывистые, «спотыкающиеся» фразы, передающие мучительный процесс мышления.

2. Гротеск и абсурд как отражение эпохи.

«Город Градов» – сатира на советскую бюрократию, доведенную до абсурда. Чиновники заняты бессмысленными отчетами, а жизнь города парализована бумажной волокитой.

Платоновский стиль – это попытка говорить на руинах старого языка, создавая новый, более честный.

Платонов остается писателем, которого невозможно спутать ни с кем: его проза – это крик души...
...

В "Эфирном тракте" научный поиск обретает черты религиозного откровения: микробы, питающиеся эфиром, термические туннели в вечную мерзлоту, электромагнитное поле мысли — всё это не столько проекты, сколько молитвы, обращённые к пустоте. Платоновский герой — всегда апостол прогресса, но прогресса трагического, ибо его вера в технику есть лишь сублимация неутолённой жажды смысла.

После внезапной смерти своего наставника ученого Попова, его неоконченный труд об искусственном размножении электронов микробов и технически исполнить эфирный тракт, чтобы на нём прилить эфирную пищу к пасти микроба и вызвать в нём бешеный темп жизни, решается Михаил Кирпичников. Попутно Кирпичников в составе рабочей бригады роет термический туннель в Якутии, для высвобождения тепла.... Сюжет с героями меняется очень скоротечно. Появляются новые смыслы. Рождаются и умирают. Отец искал эфир, но не нашёл. Сын нашёл, но потерял. ..

Уникальность Платонова — в его способности превращать технические термины в поэтические образы. "Эфирная пища", "электронные микробы", "термический туннель" — эти словосочетания существуют на грани лексического распада, где профессиональный жаргон сливается с мифопоэтикой.

Это не просто стилистический приём, а отражение кризиса сознания: герои говорят на языке науки, но мыслят категориями магического мышления. Их "эфирный тракт" — это попытка построить мост между рациональным и иррациональным, который неизбежно рушится, ибо сама эта дихотомия в платоновском мире ложна.

Все технические утопии в повести:
- Размножение электронных микробов
- Добыча тепла из вечной мерзлоты
- Управление природой силой мысли
— представляют собой вариации на тему вавилонского столпотворения. Герои строят свои "башни" (в прямом и переносном смысле — тот же термический туннель), но вместо обретения абсолютного знания получают лишь подтверждение собственной конечности.

Финал повести, ставящий читателя в тупик своей внезапностью, — не художественный каприз, а логическое завершение этой онтологии неудачи.

"Эфирный тракт" — это не маршрут и не технология, а символ самой человеческой природы: мы обречены прокладывать пути в пустоте, зная, что они никуда не ведут. И в этом — странное утешение платоновского мира: наше поражение уже запрограммировано, но сам акт поиска придаёт ему трагическое величие.

Платонов не даёт ответов — он лишь показывает, что вопрос "как жить?" техническими средствами не решается. И в этом — его главная философская глубина.