Я – единоличный арендатор и владетель здешнего индейского племени. Индейцы меня прозвали Великий Акула, что значит Король или Набольшой. У меня тут больше силы, чем у пресс атташе, гидравлического пресса и пресвитера, вместе взятых. Я для них Палка Погонялка, и узлов сучков на мне не меньше, чем выдает в рекордный пробег машина «Лузитании».

Нанял черномазого погонщика, сговорились, что он и мулов будет нахлестывать, и индейцев понимать. Ну, мулов-то он понимал вполне, а вот английский нахлестывал уж больно люто. Имечко его лязгало, как ключ, когда его не той стороной в замок сунешь, но я его Мак Клинтоком кликал, выходило похоже.

...«Зло двигается по земле, и скорости его не вынести. Где золота невпроворот, там не ищите справедливости».

Большой город – это что-то вроде материнских колен для тех, кто забрел далеко от дома и нашел, что выбранный путь слишком тернист для их неокрепших ног. В сумерках они возвращаются домой и садятся у порога.

– Говорят, индейцы плетут шляпы под водой, – сказал я для затравки.
– Ерунда, – сказал Финч. – Ни индейцу, ни белому так долго под водой не пробыть.

И все же, – продолжал я, – мне еще не приходилось предавать друга. Когда мои друзья купались в золоте, я стоял за них горой и никогда не покидал их, если меня постигала беда.

– Где то в этих краях скрывается железнодорожный налетчик по кличке Черный Билл, – рапортует мне эта ищейка. – Его уже проследили до Сан Антонио, а может, и дальше. Ты здесь не видал ли каких пришлых людей за истекший месяц или, может, слыхал, что появился кто?
– Нет, – отвечаю я, – если не считать того, который появился, говорят, в мексиканском поселке на ранчо Люмис, на Фрио.
– Что тебе известно про него? – спрашивает помощник шерифа.
– Ему три дня от роду, – говорю я.

– Так… – говорит этот недоросток. – А не можете ли вы пасти овец?
– Не могу ли я спасти овец? – удивился я.
– Да нет, не спасти, а пасти, – говорит он. – Ну, стеречь стадо.
– А, – говорю я, – понимаю! Сгонять их в кучу, как овчарка, и лаять, чтоб не разбежались! Что ж, могу.

Покажите мне хоть одного человека в Нью-Йорке, который дал бы вам что-нибудь даром!

Нью-Йорк кишит прижимистыми Гарун аль-Рашидами, как Багдад блохами.

В глазах гостя горел вызов, порожденный хитростью и отчаянием, – так загнанная в угол дворняжка взирает на своих мучителей.

Появился Филлипс. Входить не входило в его привычки: он появлялся – неукоснительно, как хорошо вышколенный джинн.

Ковер не был ковром самолетом. Он мог покрывать пространство в несколько квадратных футов и только; помочь своему хозяину покрыть три тысячи миль было не в его возможностях.

– [...] Я часто думаю,  что было бы со мной, если бы я выбрал другую дорогу.
– По-моему,  было бы то же самое, – философски ответил Боб Тидбол.  – Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

... стреляй, чёрная душа, стреляй.

Женщине всегда кажется, что нет ничего невозможного или непосильного для мужчины, которого она боготворит.

There was nothing to do but flop down on the shabby little couch and howl. So Della did it. Which instigates the moral reflection that life is made up of sobs, sniffles, and smiles, with sniffles predominating.

...Зрелище было, я вам доложу, ну чисто цирк о трех аренах.

Летать наши лошади не могли, но в скорости не уступали птицам.