Доклад Юкио Мисимы императору

Первое время, занимаясь культуризмом в спортивном зале Коракуэн, я с отвращением и иронией поднимал штангу и гантели. Я работал с невиданным упорством, изумляя тренеров и вызывая у них жалость к себе. Я мучил и истязал себя изо дня в день. В конце концов я начал понимать, что в тяжелых стальных гирях заключена сущность моего умственного отвращения, сконцентрирована квинтэссенция отравленных, разъедающих внутренности ночей, в течение которых я занимался литературным творчеством. Сами по себе эти гири ничего не значили, только мое эго придавало им важность и значение.

По-моему, ничего не могло быть абсурднее этих слов. Впрочем, нет, ошибаюсь. Еще более нелепым было то, что в душном гостиничном номере сидели двое голых мужчин и, обмахиваясь веерами, с отвращением смотрели друг на друга. В подобные моменты я всегда горько сожалел о том, что я гомосексуалист. Я чувствовал, что гомосексуализм – это некий довесок ко мне, нечто внешнее, а не внутреннее, мой враг. С юности я жил в его тени, подчиняясь его требованиям. Я хотел освободиться от цепей, которые приковали меня к прошлому. Хотел убить этого сверхчувствительного, болезненного подростка, который до сих пор продолжал пятнать грязью мою жизнь. Я не просил его вступать со мной в противоестественные дружеские отношения и помещать мою жизнь за скобку (изолировать ее, запирать среди больничных стен, где я ежедневно слышал собственный крик боли, когда мне меняли повязки, отдирая от ран словно фиолетовые, пропитанные гноем лепестки). Этот злокозненный подросток, которого я ненавидел и любил одновременно, потому что он был моей жизнью, обращал мои самые сокровенные желания в иллюзорные слова, заставлял изводить бумагу и неистово жаждать действительности, которая не выносила моих прикосновений.