и с тех пор у меня внутри начался самый страшный и странный зуд - я никак не мог почесать собственную душу.

Некоторые люди, когда они сердиты, впадают в депрессию. Депрессия - гнев, обращенный внутрь себя.

Чего у нас было хоть отбавляй, так это свободы. Никто не диктовал, когда надо ложиться спать. Никто не заставлял учить уроки. Никто не объяснял, что не следует до безумия накачиваться пивом, а потом блевать на холодильник.
Почему же тогда мы чувствовали себя, словно в ловушке? Почему у меня сложилось ощущение, что в жизни нет выбора? Притом, что казалось, будто выбор – единственное, что у меня есть?

Оказалось, что всю жизнь я был заядлым курильщиком. Просто под рукой не было сигарет.

Мне достались мамины глаза - все так говорили. А меня это пугало; я боялся, что вместе с глазами унаследовал и то, что за ними кроется, - то, из-за чего она верила, будто может не только разговаривать с мертвыми, но и курить с ними в ванной комнате.

Знаешь, что нам надо делать? - вдруг спросила Натали, обмакивая макнаггетс в горчичный соус. - Найти работу и смотаться из этого дурдома.

• Ну да, конечно. Вот только какую работу? Мы умеем лишь делать минет и успокаивать разбушевавшихся психопатов.

теперь к списку своих собственных жизненных достиижений я могу добавить "проститутка"

Мне кажется, это бугристость большеберцовой кости. А может, одно из тех отверстий, которые я так и не смог запомнить. Слава Богу, что существует страховка против врачебной ошибки.

Не может же так продолжаться бесконечно. Посмотри на нас: мне шестнадцать, тебе семнадцать, а мы сидим босиком в ресторане перед тарелками с омаром, и больше в нашей жизни ничего не происходит.

Цезарь улыбнулся мне, показав белейшие, совершенно безупречные зубы - я не думал, что у психов такие бывают.

• Хорошие зубы, - похвалил я.
• Тебе нравятся? - поинтересовался он и вытащил их изо рта.

— Мне наплевать на твою сраную поэму. Я несчастен.

Жизнь каждого человека, даже ребенка, принадлежит лишь ему одному, и никто из взрослых не имеет права в нее вмешиваться.

— Тебе не кажется, что мы за чем-то гонимся? За чем-то значительным? Как бы сказать поточнее? Словно про это знаем только мы с тобой, и никто больше. И бежим, бежим, бежим...
— Да, — согласился я. — Это точно. Мы бегаем. Бегаем с ножницами.

А мама надевает модные туфли только на выход, поэтому для меня они означаю ужас и одиночество.

– Если бы ты обладал моей задницей, то наверняка смог бы править миром.

Отец сделался совсем злым и неразговорчивым, полюбил металлические предметы с острыми краями. А мама начала сходить с ума.
Не так сходить с ума, когда красят кухню в ярко-красный цвет. Нет, она начала сходить с ума таким способом, когда засовывают голову в газовую духовку, делают сандвичи с зубной пастой и считают себя Богом. Прошли те дни когда она стояла на веранде, зажигала свечки с ароматом лимона и не ела потом воск.

И я понял, зачем нужен советчик: чтобы сказать тебе, чего именно делать не следует.

Давай поговорим об этом позже. Я просто не смогу сейчас разобраться с чем-нибудь еще.

— Но я не в силах справиться со своими чувствами, с тем, что ты со мной сделал. Ты полностью мной завладел.

Мне было неприятно слушать о том, какую власть я над ним имею. Он казался одним из тех людей, которые сидят в коридоре и непрестанно бьются головой о стену. Он просто не мог остановиться.

— Потом, — отрезал я.

Я приду к тебе в твоих снах. Ты знаешь, что я умею это делать?

Что делать? — уточнил я, ненавидя ее.

Умею путешествовать во сне. Однажды мне приснилось, что я отправилась в Мексику. А когда я проснулась, то в руке у меня оказалось несколько песо.

Ее глаза меня испугали. Они казались радиоактивными.