Христианство и политика

У нас, русских, есть родственная связь и с Западом и с Востоком. Но с каким Западом и с каким Востоком? Вовсе не с теми, каковы они в конце своего развития, а с теми, каковы они были в начале его. Нам родственно европейское чувство личности, нам родственно европейское христианство, но только в основах. У нас и личное, и общественное, и религиозное чувство построились в русском виде уже иначе, чем на Западе. Мы на тех же основах делаем иное построение. ...Совершенно то же самое должно сказать и о Востоке.

Европе мы в высшей степени обязаны. Она нас научила очень многому. В 200 лет мы узнали столько, сколько без Европы не узнали бы и в 1000. Итак, мы со всех сторон были правы и поступили умно, пойдя в науку к Европе. Несмотря, однако, на всю полезность этого – сколько мы испытали и вреда; как мы – в одних отношениях устраивая себя – расстроили себя в других, как, многому научаясь, много исказили в своём уме, в своих понятиях... Сколько раз русским патриотам казалось, что мы погубили себя этой связью с Европой, уничтожили себя как своеобразную историческую силу. … Мы видели на опыте, что насколько наша связь с Европой была полезна, – выходило прямо пропорционально нашей способности не смешиваться с ней, а уподоблять ее себе, забирать у нее нужное и переваривать его по-своему.

Я не говорю, чтобы либералы хотели именно революции или террора. Но главное зло от этих людей и состоит в том, что они повсюду, по всей Европе, подготавливают революции, сами того не понимая. Они сами не понимают, к чему ведут, какова логика их идей, какова сила разнуздываемых ими страстей. В конце концов не раз бывало, им и самим рубили головы, да ведь от этого не легче дезорганизуемым ими странам! Люди недальновидные, слабые, блудливые, как кошки, трусливые, как зайцы, они спускают с цепи бурю, с которой потом не их пигмейским силам справиться. Эту роль играли они и у нас. Она была тем страшнее, что они – по своей личной безвредности – допускались даже в самые высокие сферы управления, везде внося деморализацию и обессиливая действия власти.

Где же воин перестаёт быть уважаемым, там, значит, общество уже начинает "оподляться", терять нравственную высоту. ... И везде, где война может быть избегнута, без пожертвования правдой, без пожертвования великой идеей, она, конечно, должна быть избегаема. ... Идея вечного мира, поддерживаемого соглашением государств, это – невозможнейшая мечта, и я даже не вижу, чтобы это была мечта высокая. Она не высока потому, что исходит из предположения, будто у государств, как выразителей национальных стремлений, нет ничего, кроме мелких материальных «интересов», нет нравственных интересов, нет своей идеи существования.