Республика ШКИД

Тоня много читала и пересказывала Гришке прочитанное. Гришка, признававший только детективную, "сыщицкую" литературу, был очень удивлен, узнав, что существует много других книг, не менее интересных. Правда, герои в них, судя по рассказам Тони, были вялые и все больше влюблялись и ревновали, но Гришка дополнял ее рассказы уголовными подробностями.
Рассказывает Тоня, как граф страдал от ревности, потому что графиня изменяла ему с бедным поэтом, а Гришка покачает головой и вставит:

• Дурак!
• Почему?
• По шее надо было ее.
• Нельзя. Он любит.
• Ну, так тому бы вставил перо куда следует...
• А она бы ушла с ним. Граф ревновал же.
• Ах, ревновал, - говорит Гришка, смутно представляя себе это непонятное чувство. Тогда другое дело...
• Ну вот, граф взял и уехал, а они стали жить вместе.
• Уехал? - Гришка хватается за голову. - И все оставил?
• Все.
• И мебели не взял?
• Он им оставил. Он великодушный был.

• Балда твой граф. Я бы на его месте все забрал: и кровать бы увез, и стол, и комод, - пусть живут как знают...

«Воспитателей было немного.
Один – студент, преподаватель гимнастики, получивший кличку Батька. Другой – хрупкий естествовед, влюбленный в книжки Кайгородова о цветах, мягкий и простодушный человек, потомок петербургских немцев-аптекарей. Прежде всего «ненормальный» питомник не принял его трудно выговариваемого имени. Герберта Людвиговича сперва переделали в Герб Людовича, потом сократили до Герб Людыча, потом любовно и просто стали звать Верблюдычем и наконец окончательно закрепили за ним имя Верблюд.»

Ленька сидел у окна. Гейне вдохновил его, взбудоражил его творческую жилку. Ему захотелось самому написать что-нибудь. Окончив переписку, он засмотрелся на улицу. На углу улицы рыжеусый милиционер в шлеме хаки улыбался солнцу и стряхивал дождевые капли с непромокаемого плаща. Чирикали воробьи, и под лучами солнца сырость тротуаров стлалась легким туманом.
Леньке захотелось описать эту картину красиво и жизненно. И он написал как мог:

Голосят воробьи на мостовой,
Смеется грязная улица…
На углу постовой –
Мокрая курица.
Небо серо, как пепел махры,
Из ворот плывет запах помой.
Снявши шлем, на углу постовой
Гладит дланью вихры.
У кафе – шпана:
– Папирос «Зефир», «Осман»!
Из дверей идет запах вина.
У дверей – «Шарабан».
Лишь одни воробьи голосят,
Возвещая о светлой весне.
Грязно-серые улицы спят
И воняют во сне.

Постучал чернявенький в какую-то дверь.
— Рудольф Карлыч! Примите новенького!
Вышел толстенный дядя в белом халате. Уши у дяди громадные, голос жирный. Немец, должно быть. Санитар.
— Нофеньки? — спрашивает. — Это ошень мило, — говорит. — Идем в ванную, пока вода горячий.
Потащил Петьку в эту самую ванную. Притащил.
— Растефайся, — говорит.
— Что?
— Растефайся. Мыться будешь. С мыло и щетка.
Стал Петька с себя барахло сдирать. Полегоньку сдирает.
“Как бы, — думает, — часики не выскользнули”.
А санитар, между прочим, говорит:
— Ты это все оставляй. Да. Мы твою кустюм в печка сожгем.
Испугался Петя. За штанишки ухватился.
— Как то есть? — спрашивает. — Как то есть в печка?
— Да ты не пойся. Мы тебе другая костюм выдадим. Чистый. Чистый брючка, чистый блюзка и даже сапожка дадим.