Цитаты из книги Миры Роберта Шекли. Книга 7

" — Я Джефферсон Томс с Земли, мистер Варрис. Прибыл для изучения любовного языка.

Варрис вскинул косматые белые брови. Он был сутулым сморщенным старикашкой, и у него дрожали колени, но глаза оставались живыми и полнились холодным подозрением.

— Небось, возомнил, что язык сделает тебя привлекательным для женщин, — произнёс Варрис. — Не обольщайся, юноша. Конечно, у знания есть свои плюсы. Но есть и несомненные минусы, как выяснили тианцы.

— Какие минусы? — осведомился Томс.

Варрис осклабился, обнажив одинокий жёлтый зуб.

— Тебе не понять. Для выявления недостатков знания нужно обладать самим знанием.

— Тем не менее, сказал Томс, — я хочу выучить этот язык.

Варрис задумчиво рассматривал его.

— Но это не простое дело, Томс. Любовный язык — штука сложная, как нейрохирургия или корпоративное право. Он требует великих трудов, а также способностей.

— Я буду трудиться. И я уверен, что способности у меня есть.

— Так думает большинство, — отозвался Варрис. — И чаще всего ошибаются. Но ничего, ничего. Давно у меня не было собеседника! Посмотрим, Томс, на что ты годен.

Они вошли в здание Общей службы, которое Варрис назвал своим домом. Затем отправились в в главную аппаратную, где старик расстелил спальный мешок и поставил походную печку. Там, в тени гигантских калькуляторов, и началось обучение Томса.

Варрис был дотошным педагогом. Сперва он прибегнул к портативному семантическому дифференциатору и научил, Томса выделять летучее предчувствие, возникающее в присутствии любимой, а также выявлять тонкое напряжение, которое образуется при постепенной актуализации любви.

Томс узнал, что об этих ощущениях нельзя говорить напрямик, ибо откровенность отпугивает любовь. Их следует выражать сравнениями, метафорами и гиперболами, невинной ложью и полуправдой. Таким образом создаётся атмосфера и закладывается фундамент любви. А разум, обманутый собственной предрасположенностью, размышляет о шуме прибоя и бушующем море, о скорбных чёрных скалах и кукурузных полях.

— Прекрасные образы, — восхитился Томс.

— Это только примеры, — ответил Варрис. — Теперь ты должен выучить всё.

И Томс приступил к заучиванию бесконечного списка чудес природы, с которыми сопоставлялись ощущения, а также соответствующих стадий любовного предчувствия. В этом смысле язык был несказанно развит. Каждое состояние или предмет, существовавший в природе и имеющий аналог в предвосхищении любви, был занесён в каталог, классифицирован и сопровождён подходящими модифицирующими прилагательными.

Когда Томс выучил список, Варрис обратил его к восприятиям любви. Томс ознакомился со странными мелочами, которые образовывали любовное состояние. Иные были до смешного диковинными.

Старик устроил ему выволочку:

— Любовь — дело серьёзное, Томс! Похоже, тебя забавляет тот факт, что к ней нередко располагают скорость и направление ветра.

— По-моему, это глупость, — признал [признался, конечно — примечание моё] Томс.

— Есть вещи и более странные, — ответствовал Варрис и назвал ещё один фактор.

Томс поёжился:

— Вот уж в это я не могу поверить. Это нелепо. Любому известно ...

— Если любому известно, как устроена любовь, то почему никто не свёл её к формуле? Каша в голове, Томс! Вот ответ. Каша в голове и нежелание принять голые факты. Если ты не можешь взглянуть им в лицо ...

— Я могу взглянуть в лицо чему угодно, если понадобится, — возразил Томс. — Давайте продолжим.

Летели недели, и Томс познал слова, которые выражали первую интенсификацию влечения, нюанс за нюансом, пока не сформируется привязанность. Он выяснил, что такое привязанность на самом деле, и выучил три слова для её выражения. Это привело его к риторике ощущений, когда на первый план выступало тело.

Здесь язык переставал быть символическими становился конкретным, имея дело с чувствами, которые выражались определёнными словами, а главное — определёнными физическими действиями.

Удивительная чёрная машинка преподала Томсу тридцать восемь отдельных и разнородных ощущений, которые способно возбудить прикосновение руки, и он научился распознавать соответствующую зону, не больше десятицентовика и находящуюся под правой лопаткой.

Он освоил совершенно новую систему ласк, благодаря которой нервные импульсы буквально взрывались по ходу проводящих путей не только наружу, но и внутрь, а перед глазами плясали разноцветные искры.

Он также ознакомился с социальными преимуществами показной десенсибилизации.

Он узнал о телесной любви много такого, о чём только смутно подозревал, и ещё больше такого, о чём не подозревал никто.

Эти познания напугали его. Томс считал себя как минимум сносным любовником. Теперь оказалось, что он не смыслил в этом деле ничего, вообще ничего, и его лучшие достижения напоминали забавы влюблённого гиппопотама.

— А ты чего ждал? — спросил Варрис. — Для хорошего сексуального акта, Томс, нужно учиться и трудиться больше, чем ради всякого другого занятия. Тебе всё ещё хочется преуспеть?

— Безусловно! — ответил Томс. Помилуйте, когда я стану экспертом в любви, я буду ... я смогу ...

— Это не моё дело, — перебил его старец. — Вернёмся к нашим урокам.

Томс перешёл к любовным циклам. Ему открылось, что любви присуща динамика, постоянные падения и взлёты, которые происходят в определённых режимах. Больших режимов пятьдесят два, малых — триста шесть, а также имеются исключения: четыре общих и девять частных.

Томс вызубрил их лучше собственного имени.

Он освоил практику третичного прикосновения. И навсегда запомнил день, когда понял, что собой на самом деле представляет женская грудь.

— Но я не смогу сказать это женщине! — ужаснулся Томс.

— Разве это не правда? — возразил Варрис.

— Нет! То есть да. Наверно. Но это нелестно!

— Так только кажется. Вдумайся, Томс. Так ли уж нелестно?

Томс вдумался и обнаружил под оскорблением комплимент, познав таким образом очередной аспект любовного языка.

Вскоре он был готов для изучения мнимых отказов. Он открыл, что каждому уровню любви соответствует уровень ненависти, которая сама по себе есть форма любви. Он пришёл к пониманию того, насколько ценна ненависть, как она облекает любовь в плоть и кровь и как даже безразличие и отвращение укореняются в природе любви.

Варрис устроил Томсу десятичасовой экзамен, который ученик выдержал с превосходными оценками."

Джин и Перси Филипс поселились на астероиде, находившемся в нескольких тысячах миль. Их преследовали сплошные неудачи Электричество у них испортилось, роботы сломались, продовольствие кончилось. Отчаявшись, они вылетели на ферму Дирка. Они чуть не умерли от голода, оставаясь без еды почти два дня. Дирк и Амелия приняли их в лучших традициях пионеров, окружили заботой и быстро подлечили. Сразу было видно, что Филипсам неизвестен закон выживания. Перси Филипс даже не знал, как управляться с роботами. Дирку пришлось объяснить. — Надо им дать почувствовать, кто в доме главный, — сказал Дирк. — Но мне кажется, что если подать правильное приказание негромким и дружелюбным голосом... — Только не здесь, — решительно замотал головой Дирк. — Эти Хозяйственные роботы тупы и нечувствительны. Они угрюмы и злопамятны. Команды нужно вдалбливать в них. Если понадобится, бейте их ногами.

Ей было нелегко. Амелия выросла в обычном загородном доме, где вся работа по хозяйству автоматически программировалась. Здесь же каждый вид работ выполнялся отдельной машиной. Некогда было убирать их в стенные ниши, и они вечно путались под ногами, портили весь вид, делали дом похожим на механическую мастерскую. Дирк нехотя согласился впоследствии, что актёры-роботы составляли приятную компанию долгими тихими вечерами. Ему даже по-настоящему понравилась пьеса «Человек и сверхчеловек». Через некоторое время он начал давать роботам режиссерские указания, которые они, естественно, игнорировали.

— Покорми нас, — потребовал Грегор. — Безусловно, — ответила лодка. И из стенки выскользнуло блюдо, до краев наполненное каким-то веществом, похожим на глину, но с запахом машинного масла. — Что это должно означать? — спросил Грегор. — Это гизель, — сказала лодка, — любимая пища народов Дрома, и я могу приготовить его шестнадцатью различными способами. Грегор брезгливо попробовал. И по вкусу это была глина в машинном масле. — Но мы не можем есть это! — Конечно, можете, — сказала шлюпка успокаивающе. — Взрослый дромит потребляет ежедневно пять и три десятых фунта гизеля и просит ещё.

— Посторонись, Мать Природа! Трепещите, вы, древние скалы и крутые холмы, ропщи от страха, о могучий океан, чьи бездонные глубины в вечной тишине бороздят жуткие чудовища! Ибо Великий Моррисон пришел, чтобы осушить море и сделать из него мирный пруд, сровнять горы и построить из них двенадцатиполосное скоростное шоссе с комнатами отдыха вместо деревьев, столовыми вместо утесов, бензозаправочными станциями вместо пещер, рекламными щитами вместо горных ручьев, а также другими хитроумными сооружениями, необходимыми божественному Человеку.

— Мы сносим гору, — сообщил Лернер. — Блестяще! — воскликнул Денг. — Ту здоровую? Потрясающе! — Он откинулся на спинку и мечтательно уставился в потолок. — Эта гора стояла, когда Человек рылся в грязи в поисках насекомых и жадно поедал то, чем побрезговал саблезубый тигр. Господи, да она гораздо старше! — Денг залился счастливым смехом и сделал глоток из стакана. — Эта гора высилась над морем, когда Человек — я имею в виду весь благородный вид «гомо сапиенс» — ещё ползал в океане, не решаясь выйти на сушу.

Управляемый автопилотом, корабль мчался к Земле. Ворчучело чувствовало себя на борту полновластным хозяином. Оно вышагивало взад-вперёд по пустынным коридорам, просачивалось сквозь стальные переборки в каюты и грузовые отсеки, стенало, ворчало и ругалось последними словами, не находя себе ни единой жертвы. Звездолёт достиг Солнечной системы и автоматически вышел на окололунную орбиту. Грегор осторожно глянул в щёлочку, готовый в случае необходимости мгновенно снова нырнуть в укрытие. Однако зловещего шарканья ног не было слышно, и ни под дверцей, ни сквозь переборки не просачивался оголодавший туман.