Закат Европы. Очерки морфологии и мировой истории. В 2 томах. Том 1. Образ и действительность

В настоящее время мы мыслим землю не в целом, а разделенною на части света. Только философам и историкам это остается еще неизвестным. Какое же значение для нас могут иметь мысли и перспективы, выступающие с притязанием на универсальное значение, но чей горизонт не распространяется далее духовной атмосферы западноевропейского человека?
Рассмотрим под этим углом зрения наши лучшие книги.
Когда Платон говорит о человечестве, он имеет в виду эллинов, в противоположность варварам, Это вполне соответствует антиисторичному стилю античной жизни и мышления и, учитывая это, мы придем к правильным результатам. Но Кант, философствуя, например, об этических идеалах, приписывает своим положениям обязательное значение для людей всех видов и всех времен. Он не высказывает это определенно только потому, что это само собой вполне понятно для него самого и для его читателей. В своей «Эстетике» он формулирует принцип искусства не Фидия или Рембрандта, а искусства вообще. Но то, что он устанавливает в качестве необходимых форм мышления, суть только необходимые формы западного мышления. Поверхностного ознакомления с Аристотелем и достигнутыми им совершенно отличными выводами, казалось бы, достаточно, чтобы убедиться, что мы имеем дело с размышлением над самим собой не менее ясного, но по-другому устроенного духа. Русским философам, как, например, Соловьеву, непонятен космический солипсизм *, лежащий в основе Кантовой "Критики разума" (каждая теория, как бы она ни была абстрактной, есть только выражение определенного мироощущения) и делающий ее самой истинной из всех систем для западноевропейского человека, а для современного китайца или араба с их совершенно иначе устроенным интеллектом учение Канта имеет значение исключительно курьеза.

Мировой город — это означает космополитизм, вместо «отечества», холодный практический ум вместо благоговения к преданию и укладу, научная иррелигиозность в качестве окаменелых остатков прежней религии сердца, «общество» вместо государства, естественные права вместо приобретенных. Деньги в качестве неорганического абстрактного фактора, лишенного связи с сущностью плодородной земли, с ценностями первоначального уклада жизни, — вот в чем преимущество римлян перед греками. Начиная с этого момента благородное мировоззрение становится также вопросом денег. В противоположность греческому стоицизму Хризиппа, позднеримский стоицизм Катона и Сенеки предпосылает в качестве необходимого условия имущественную обеспеченность, а социально-этическое умонастроение XX века, в отличие от XVIII века, доступно только миллионеру, если проводить его на деле, а не довольствоваться профессиональной, приносящей доход агитацией. В мировом городе нет народа, а есть масса. Присущее ей непонимание традиций, борьба с которыми есть борьба против культуры, против знати, церкви, привелигий, династий, преданий в искусстве, границ познаваемого в науке, ее превосходящая крестьянский ум острая и холодная рассудочность, ее натурализм совершенно нового склада, идущий гораздо дальше назад, чем Руссо и Сократ, и непосредственно соприкасающийся в половых и социальных вопросах с первобытными человеческими инстинктами и условиями жизни, то «panem et circenses», которое в наши дни опять оживает под личиной борьбы за заработную плату и спортивных состязаний, — все это признаки новой по отношению к окончательно завершенной культуре и к провинции, поздней и лишенной будущего, однако неизбежной формы человеческого существования.

Для настоящего мыслителя нет абсолютно верных или неверных точек зрения. Недостаточно перед лицом таких трудных проблем, как проблема времени или брака, обращаться к собственному опыту, к внутреннему голосу, к разуму, к мнению предшественников или современников. Так можно узнать то, что является истинным для самого себя, для своего времени, но это ещё не всё. Явления других культур говорят на другом языке. Для других людей есть другие истины. Для мыслителя они должны иметь значение все или ни одна.

Разведение сверхчеловека вытекает из понятия искусственного отбора. Ницше, с тех пор как он стал писать афоризмы, бессознательно был учеником Дарвина, но уже сам Дарвин переиначил идеи развития XVIII века политэкономическими тенденциями, которые он позаимствовал у своего учителя Мальтуса и спроецировал на царство высших животных видов. Мальтус изучил фабричную промышленность Ланкастера, и можно обнаружить всю его систему, в приложении к людям, а не к животным, уже в «Истории английской цивилизации» Бокля (1857).

Таким вот образом «мораль господ» этого последнего романтика на поразительный, но и весьма характерный для понимания эпохи лад проистекает из источника всех новейших духовных тенденций, из атмосферы английской машинной промышленности.

Макьявеллизм, который Ницше расхваливал как феномен Ренессанса и сродство которого с дарвиновским понятием mimicry не следовало бы упускать из виду, фактически подвергся разработке в «Капитале» Маркса - другого знаменитого ученика Мальтуса, - а предварительная ступень к этой начавшей выходить с 1867 года основной книге политического (не этического) социализма, сочинение «К критике политической экономии», появилось одновременно с главным трудом Дарвина.

Такова генеалогия морали господ. «Воля к власти», переведенная на язык реальных, политических, политэкономических условий, находит свое сильнейшее выражение в «Майоре Барбара» Шоу.

Воля к власти гораздо решительнее представлена в наши дни обоими полюсами общественной жизни, рабочим классом и большими финансовыми и мозговыми людьми, чем когда-то каким-нибудь Борджа.

Миллиардер Андершафт в этой лучшей из комедий Шоу и есть сверхчеловек. Разумеется, Ницше, романтик, не опознал бы тут своего идеала.

Он постоянно говорил о переоценке всех ценностей, о философии будущего, прежде всего-таки западноевропейского, а не китайского или африканского будущего, но когда его вечно расплывающиеся в дионисических далях мысли действительно уплотнились однажды в осязаемые, то воля к власти предстала ему в образе кинжала и яда, а не забастовки и энергии денег.

Все же он поведал нам, что сама идея открылась ему впервые на войне 1870 года при виде идущих в бой прусских полков.