Солнечная ночь

Дома меня ждет женщина. Она сидит на кровати в белой сорочке и ждет меня. Чужая, чужая, совсем чужая женщина! Ты понимаешь, что значит чужая? Эта женщина - моя мать! Я не видел ее двенадцать лет! Теперь она ждет, чтобы я сказал ей "мама". А я не могу. Стесняюсь? Нет, не стесняюсь - боюсь! Не боюсь - отвык!

Я взял билет, пробежал его глазами и понял, что это именно тот билет, думать над которым я буду до самой смерти.

– Начнем… «Моя ненаглядная, дорогая, несравненная! Любовь – это величайшее чувство. От любви человек немеет, глохнет, слепнет, теряет рассудок…»
– Неправда! – возразил я.
– Знаю, но так нужно… Продолжай: «С тех пор как я впервые увидел тебя, я познал абсолютную истину красоты. Я понял смысл своего бытия, я воспринял тебя как апофеоз духовной красоты и эстетического наслаждения…»

Я думал о незнакомом солдате, для которого в эту лютую зимнюю ночь моя бабушка дрожащими от холода руками вязала теплые носки…

Врач потрепал меня по щеке и снова спросил мое имя. Потом я потрепал врача по щеке и сказал: "Зурико! "

— Окружили меня, дорогой Зурико, врачи и пичкают лекарствами. Но, скажи, приходилось тебе видеть больного, которого вылечил бы врач?

— Что вы?! — удивился я. — Никогда!

— Вашаломидзе, что было задано на сегодня?

— Применение соды…

— Ну, пожалуй-ка отвечать!

Я удрученно поплелся к доске.

— Слушаю вас!

— Существует несколько способов применения соды, — начал я. Илико Чигогидзе, к примеру, насыпает соду на кончик языка и глотает прямо без воды; Илларион Шеварднадзе чайную ложку соды растворяет в стакане теплой воды, а моя бабушка…

— Вашаломидзе, убирайся вон!

— Значит, так: наш Авсентий, когда его избрали председателем, велел разобрать здание конторы и перенести его ближе к своему дому. Потом, вы помните, председателем избрали Кирилла, и контора перекочевала на новое место. В прошлом году контора стояла перед домом Димитрия. Теперь вот наш новый председатель Шалва требует перенести контору к его дому.

Уста мои проклинают, а сердце благословляет тебя.

— Ну, говоря откровенно, Зурико, дорогой, другого такого мальчика, как ты, и свет не рожал! Это пустяки, что я старше тебя на тридцать лет! Был я твоим ровесником! Был. Будешь ты моим ровесником! Будешь. Спрашивается, какая между нами разница? Никакой. Разве имеет значение, у кого больше волос на голове? Не имеет. Мы друзья! А потому — выпьем…

— Продай свинью, пока не поздно! — пугал Аслан. — Все равно ей пропадать, — Гитлер на Hocy!

— Поживем — увидим, дорогой Аслан. А ты не знаешь, не из-за моей ли свиньи Гитлер напал на нас? — спрашивал Илико.

После этого Аслану оставалось безнадежно махнуть рукой и уйти.

Мама лгала, глядя мне в глаза. Она забыла все, о чем минуту назад говорила так смело и так убежденно. Сейчас она лгала, лгала с единственной целью - не обидеть, не отпугнуть меня. И чем явней и наивней была эта ложь, тем ближе и родней становилась она, моя бедная, несчастная мать.

Из нашей семьи на фронте не было никого, но я каждый день вместе со всеми выходил на дорогу встречать грузовики, на которых возвращались в село раненые и увешанные орденами бойцы. Вместе с друзьями я обнимал и целовал их.

– В такой холод не только водку – термометр проглотишь, лишь бы градусы были, – сказал Илико и наполнил стакан.

Вечерами мы ходим в кино. Водил я Иллариона и в цирк и в зоопарк — хочу удивить его чем-нибудь. Но в Тбилиси Иллариона ничего не удивляет, кроме трех вещей: первое — когда я успеваю заниматься; второе — почему у клоуна в цирке зеленые волосы; третье — как могут жить люди в городе без вина «Изабеллы», лука-порея и подогретого мчади.

Что молчишь, как на экзамене?

- Ну? В чем дело? Чего ты ждешь? - спросил Ираклия Шалва.

• Музу! - ответил гурам.
• Главное - начать. Муза никуда от него не уйдет

А рассказывала она о восстании матросов на броненосце "Потемкин". При этом описание горячего флотского борща со злополучными червями, после которого, собственно, и началось восстание, получилось столь живым и натуральным, что у меня потекли слюнки