Три товарища

Я просидел довольно долго, размышляя о всякой всячине.В частности, о том, как в своё время мы вернулись с фронта, молодые, ни во что не верящие, словно шахтёры, выбравшиеся на поверхность из обвалившейся шахты. Нам хотелось ринуться в поход против лжи, эгоизма, алчности, душевной косности - против всего, что вынудило нас пройти через всю войну. Мы были суровы и могли верить только близкому товарищу или таким вещам, которые никогда нас не подводили, - небу, табаку, деревьям, хлебу и земле. Но что же из всего этого получилось? Всё распалось, пропитывалось фальшью и забывалось. А если ты не умел забывать, то тебе оставались только бессилие, отчаяние, равнодушие и водка. Ушло в прошлое время великих человеческих и даже мужских мечтаний. Торжествовали дельцы, Продажность. Нищета.

"Вам хорошо, вы одиноки", - сказал мне Хассе. Всё это, конечно, так - одинокий человек не может быть покинут. Но иногда по вечерам эти искусственные построения разлетались в прах, а жизнь превращалась в какую-то всхлипывающую, мечущуюся мелодию, в водоворот дикого томления, желания, тоски и надежды все-таки вырваться из бессмысленного самоодурманивания, из бессмысленных в своей монотонности звуков этой вечной шарманки. Не важно куда, но лишь бы вырваться. О эта жалкая потребность человека в крупице тепла. И разве этим теплом не могут быть пару рук и склонённое над тобой лицо? Или и это было бы самообманом, покорностью судьбе, бегством? Да и разве вообще существует что-то, кроме одиночества?

-Ты, конечно, понимаешь, о чём речь. О простой душе, ещё не изъеденной скепсисом и этакой сверхинтеллектуальностью. Парсифаль был глуп. Будь он умнее - никогда не стал бы завоёвывать чашу святого Грааля. В жизни побеждает только глупец. А умному везде чудятся одни лишь препятствия, и, не успев что-то начать, он уже потерял уверенность в себе. В трудные времена наивность - самое драгоценное из всего, волшебная мантия, скрывающая от тебя беды, в которые суперумник, словно загипнотизированный, то и дело попадает.

Я остался. Кроме Фреда, в баре никого не было. Я разглядывал старые освещённые карты на стенах, корабли с пожелтевшими парусами и думал о Пат. Я охотно позвонил бы ей, но заставлял себя не делать этого. Мне не хотелось думать о ней так много. Мне хотелось, чтобы она была для меня нежданным подарком, счастьем, которое пришло и снова уйдёт, - только так. Я не хотел допускать и мысли, что это может стать чем-то большим. Я слишком хорошо знал - всякая любовь хочет быть вечной, в этом и состоит её вечная мука. Но ведь нет ничего прочного, ничего.

- Любовь, - невозмутимо заметил Готтфрид, - чудесная вещь. Но на портит характер.

Я поднял её на руки и пронёс по коридору в свою комнату.

• Тебе нужны товарищи, - сказала она. Её губы почти касались моего лица.
• Ты мне тоже нужна.
• Но не так...
• Это мы ещё посмотрим...

• А я очень неважный товарищ, Робби.
• Надеюсь. Мне и не нужна женина в роли товарища. Мне нужна возлюбленная.
• Я и не возлюбленная, - пробормотала она.
• Так кто же ты?
• Не половинка и не целое. Так...фрагмент...
• А это самое лучшее. Возбуждает фантазию. Таких женщин любят вечно. Законченные женщины быстро надоедают. Совершенные тоже, а "фрагменты" - никогда.

Свет сцены таинственно озарял лицо Пат. Она полностью отдалась звукам, и я любил её, потому что она не прислонилась ко мне и не взяла мою руку, она не только не смотрела на меня, но казалось, даже не думала обо мне, просто забыла. Мне всегда было противно, когда смешивали разные вещи, я ненавидел это телячье тяготение друг к другу, когда вокруг властно утверждались красота и мощь великого произведения искусства, я ненавидел маслянистые расплывчатые взгляды влюблённых, эти туповато-блаженные прижимания, это непристойное баранье счастье, которое никогда не может выйти за собственные пределы, я ненавидел эту болтовню о слиянии воедино влюблённых душ, ибо считал, что в любви нельзя до конца слиться друг с другом и надо возможно чае разлучаться, чтобы ценить новые встречи. Только тот, кто не раз оставался один, знает счастье встреч с любимой. Всё остальное только ослабляет напряжение и тайну любви. Что может решительнее прорвать магическую сферу одиночества, если не взрыв чувств, из сокрушительная сила, если не стихия, буря, ночь, музыка?.. И любовь...

Я молчал. Она протянула руку к моему бокалу. Сухая и жилистая рука с поблескивающими украшениями напоминала ящерицу. Она двигалась очень медленно, словно ползла. Я понимал, в чём дело. "С тобой я справлюсь быстро, - подумал я. - Ты недооцениваешь меня, потому что видишь, как я злюсь. Но ты ошибаешься. С женщинами я справляюсь, а вот с любовью - не могу. Безнадёжность - вот что нагоняет на меня тоску".
Женщина заговорила. У неё был надломленный, как бы стеклянный голос. Я заметил, что Пат смотрит в нашу сторону. Мне это было безразлично, но мне была безразлична и женщина, сидевшая рядом. Я словно провалился в бездонный колодец. Это не имело никакого отношения к Бройеру и ко всем этим людям, не имело отношения даже к Пат. То была мрачная тайная жизнь, которая будит в нас желания, но не может их удовлетворить. Любовь зарождается в человеке, но никогда не кончается в нём. И даже зарождается если есть всё: и человек, и любовь, и счастье, и жизнь - то по какому-то страшному закону этого всегда мало, и чем большим всё это кажется, тем меньше оно на самом деле. Я украдкой глядел на Пат. Она шла в своём серебряном платье, юная и красивая, пламенная, как сама жизнь, я любил её, и когда я говорил ей: "Приди", - она приходила, ничто не разделяло нас, мы могли быть так близки друг другу, как это вообще возможно между людьми, - и вместе с тем порою все загадочно и становилось мучительным, я не мог вырвать её из круга вещей, из круга бытия, который был вне нас и внутри нас и навязывал нам свои законы, своё дыхание и свою бренность, сомнительный блеск настоящего, непрерывно проваливающегося в небытие, зыбкую иллюзию чувства...Обладание само по себе уже утрата. Никогда ничего нельзя удержать, никогда! Никогда нельзя разомкнуть лязгающую цепь времени, никогда беспокойство не превращалось в покой, поиски - в тишину, никогда не прекращалось падение. Я не мог отделить её даже от случайных вещей, от того, что было до нашего знакомства, от тысячи мыслей, воспоминаний, от всего, что формировало её до моего появления, и даже от этих людей...

Через открытое окно с кладбища доносилось свежее дыхание вечера. Я сидел не шевелясь. Я не забыл ничего из моей встречи с Жаффе, я помнил все точно, - но, глядя на Пат, я чувствовал, как глухая печаль, плотно заполнившая меня, снова и снова захлёстывалась какой-то дикой надеждой, преображалась и смешивалась с ней, и одно превращалось в другое - печаль, надежда, ветер, вечер и красивая девушка среди сверкающих зеркал и бра; и внезапно меня охватило странное ощущение, будто именно это и есть жизнь, жизнь в самом глубоком смысле, а может быть, даже и счастье: любовь, к которой примешалось столько тоски, страха и молчаливого понимания.

Во всех залах было очень тихо. Несмотря на обилие посетителей, почти не слышно было разговоров. И всё же казалось, что я присутствую при какой-то титанической борьбе, неслышной людей, которые повержены, но ещё не желают сдаться. Их вышвырнули за борт, лишили работы, оторвали от профессии, отняли всё, к чему они стремились, и вот они пришли в эту тихую обитель искусства, чтобы не впасть в оцепенение, спастись от отчаяния. Они думали о хлебе, всегда только о хлебе и о работе; но они приходили сюда, чтобы на несколько часов уйти от своих мыслей. Волоча ноги, опустив плечи, они бесцельно бродили среди чеканных бюстов римлян, среди вечно прекрасных белых изваяний эллинок - какой потрясающий, страшный контраст! Именно здесь можно было понять что смогло и чего не смогло достичь человечество в течение тысячелетий: оно создало бессмертные произведения искусства, но не сумело дать каждому из своих собратьев хотя бы вдоволь хлеба.

• А в чём же тут храбрость, Робби?
• В том, что ты не сдаёшься. - Я провёл рукой по её волосам. - Пока человек не сдаётся, он сильнее своей судьбы.

Свет сцены таинственно озарял лицо Пат. Она полностью отдалась звукам, и я любил ее, потому что она не прислонилась ко мне и не взяла мою руку, она не только не смотрела на меня, но, казалось, даже и не думала обо мне, просто забыла. Мне всегда было противно, когда смешивали разные вещи, я ненавидел это телячье тяготение друг к другу, когда вокруг властно утверждалась красота и мощь великого произведения искусства, я ненавидел маслянистые расплывчатые взгляды влюбленных, эти туповато-блаженные прижимания, это непристойное баранье счастье, которое никогда не может выйти за собственные пределы, я ненавидел эту болтовню о слиянии воедино влюбленных душ, ибо считал, что в любви нельзя до конца слиться друг с другом и надо возможно чаще разлучаться, чтобы ценить новые встречи. Только тот, кто не раз оставался один, знает счастье встреч с любимой. Всё остальное только ослабляет напряжение и тайну любви. Что может решительней прервать магическую сферу одиночества, если не взрыв чувств, их сокрушительная сила, если не стихия, буря, ночь, музыка?.. И любовь…