Тихий Дон

– Власть эту пихнуть! Да так пихнуть, чтобы она опять очутилась ажник в Тамбовской губернии. Нехай там равнение делает с мужиками. Я все имущество до нитки отдам, лишь бы уничтожить этих врагов.

– Да разве это мысленное дело – всех сравнять? Да ты из меня душу тяни, я не согласен! Я всю жисть работал, хрип гнул, потом омывался, и чтобы мне жить равно с энтим, какой пальцем не ворохнул, чтоб выйтить из нужды? Нет уж, трошки погодим! Хозяйственному человеку эта власть жилы режет. Через это и руки отваливаются: к чему зараз наживать, на кого работать? Нынче наживешь, а завтра придут да под гребло…

В апреле 1918 года на Дону завершился великий раздел.

Атаман еще по походке узнал в Петре офицера – выходца из нижних чинов.

– Красной власти нам не надо, – один разврат она несет, а не свободу!

– Что это за Красная гвардия? Баб сильничают, чужое грабят.

– Я горячо верю в благополучное завершение задуманного, но счастье вероломно, генерал…

– Начальник штаба может оставаться на своем месте лишь при полном доверии со стороны начальника.

– Мы, в сущности, пешки на шахматном поле, а пешки ведь не знают, куда пошлет их рука игрока…

– Наше дело – увлечь за собой казаков! – Сотник Чернокутов брякнул кулаком по столу. – Увлечь! На то мы и носим офицерские погоны!

– Нам, казакам, надо держаться за генерала Корнилова, как дитю за материн подол. Это без всяких лукавствий, напрямки! Оторвемся от него – пропадем! Расея навозом нас загребет.

«Тогда зимой, в Могилеве, когда я увидел в автомобиле свергнутого императора, уезжавшего из Ставки, и его скорбные губы, и потрясающее, непередаваемое положение руки, беспомощно лежавшей на колене, я упал на снег и рыдал, как мальчишка… Ведь вот я по-честному не приемлю революцию, не могу принять! И сердце и разум противятся… Жизнь положу за старое, отдам ее не колеблясь, без позы, просто, по-солдатски».

Аникушкина баба совсем не хозяйствовала, а по жалмерскому своему положению усиленно ухаживала за собой: румянилась, наводила красоту и за недостатком взрослых казаков принимала ребятишек лет по четырнадцати и больше.

– Ты не вылетывай вперед других, а то горячих смерть метит! Берегись там!

– А вот видишь как, – заторопился Григорий, и голос окреп в злобе, – людей стравили, и не попадайся! Хуже бирюков стал народ. Злоба кругом.

– Так они и есть мужики, из лыка деланные, хворостом скляченные.

Прохлада вкладывает в Григория тугую дрожащую пружину. Тело в колючих мурашках.

На сердце у Григория сладостная пустота. Хорошо и бездумно.

Ежели чижало тебе, ты покричи, – слеза ваша бабье горе завсегда мягчит.