Тихий Дон

Только монархия может спасти Россию. Только монархия!

Мелькнула жизня, как летний всполох.

"А то ить мы, знаешь, как? Пока под сердце не кольнёт-ходим и округ себя ничего не видим"

"Станет ли женщина смолоду плакать оттого, что за сердце схватит случайное воспоминание?"

Есть нахальные гражданы, их надо без словесности в морду бить.

По хуторам одни председатели… Головы им поотвязать — пустяковое дело.

Давыдка смеется, будто железку нашел...

Мы этих слов не понимаем, с чем их едят.

Пантелей Прокофьевич напрыгался и притих.

Иди, говорит, слазь с кургана, а то я тебе голову лопатой срублю.

Что же новое покажет мне жизнь? Нету нового! Можно и помереть. Не страшно.

На войне поспешно ничего не делается.

Аэропланы взмывали в немыслимую высоту, а стрелки еще долго опорожняли патронные цинки, и сапоги ходивших мимо состава тонули по щиколотку в пустых гильзах.

Худые шаровары хучь наизнанку выверни - все одно те же дыры.

Народу правда нужна, а ее все хоронют, закапывают. Гутарят, что она давно уж покойница.

Незримый покойник ютился в мелеховском курене, и живые пили его васильковый трупный запах.

Снег падал и таял на лету. В полдень в ярах с глухим шумом рушились снежные оползни. За Доном шумел лес. Стволы дубов оттаяли, почернели. С ветвей срывались капли, пронзали снег до самой земли, пригревшейся под гниющим покровом листа-падалицы. Уже манило пьяным ростепельным запахом весны, в садах пахло вишенником. На Дону появились прососы. Возле берегов лед отошел, и проруби затопило зеленой и ясной водой окраинцев.

Митинговали, лущили семечки,
поплевывали в стекавшие вдоль тротуаров ручейки, забавлялись с бабами. Так
же, как и раньше, работали, ели, пили, спали, умирали, рожали, любились,
ненавидели, дышали солоноватым с моря ветерком, жили, одолеваемые большими
страстями и малыми страстишками.

— И что он, милушки, нашел в ней хорошего? Хоть бы баба была, а то так… Ни заду, ни пуза, одна страма.