Лунин

Если бы мне случилось посмотреть фильм с таким главным героем, пожалуй, фыркала бы и язвила. Что сценарист себе позволяет, никакой ведь дуги характера, лажа какая-то. Вот на первом плане блестящий кавалергард, любимец великого князя Константина. Совершенно безбашенный персонаж, отлично вписался бы в авантюрный фильм в духе "Фанфана Тюльпана". То он принимает вызов на дуэль от великого князя, то прыгает с балкона по капризу красавицы. Но что это за перебивка кадра? Ревностный католик, без пяти минут иезуит - он точно из другого кино. Подвижническая жизнь в Париже, религиозные размышления - что-то из Тарковского?
А ведь есть ещё вдумчивый собеседник социалиста Сен-Симона, бунтарь, декабрист! Нет, господа сценаристы, даже не пробуйте, этих троих вы в один сценарий не впишете. Хотя на самом деле всё это один и тот же Михаил Лунин.
Натан Эйдельман раскрывает эту невероятно многогранную натуру, как всегда, блестяще.
Но и у него вдруг вырывается: "Трудно писать биографии..."

Первую часть книги я прочитала с большим интересом, а вторую, начиная со ссылки декабристов, домучивала с трудом. В начале ещё надо было привыкнуть к специфическому стилю Эйдельмана (я ожидала, что будет плавное течение исторического романа-биографии, а на меня свалилось множество цитат из писем и документов эпохи с короткими комментариями), но потом он становится незаметен.

Очень любопытно о молодости и безумствах Лунина. Действительно, похож на Долохова из "Войны и мира", или, лучше сказать, Долохов похож на него:-) Например, Лунин подходил к незнакомым и офицерам и говорил: "Вы сказали, милостивый государь..." - "Простите, но я ничего не говорил" - "Как, Вы обвиняете меня во лжи, а вот не угодно ли стреляться?" Нарывался, одним словом... За бесконечными вызовами на дуэль без всякой причины мне, человеку испорченному фрейдизмом, видится не столько молодечество, сколько подсознательное желание смерти.

То и дело Эйдельман отходит в сторону от своего героя, чтобы описать декабристское движение в целом. Мне это было очень интересно,поскольку после школы я ничего о них не читала, но человеку более подкованному в истории, может показаться излишним.

Две вещи поразили. Одна - это мирная первоначальная деятельность дворян по постепенному преображению России. Я наивно полагала, что они сразу достали цареубийственные кинжалы и стали ими потрясать в своих собраниях, однако же, как оказалось, сначала они хотели, прямо как оппозиция сегодняшняя, исправить нравы. Оказывали помощь бедным, арестантам, несправедливо обиженным, голодным - чем не волонтёры? Вторая - то, как они друг друга сдавали во время следствия. Эйдельман приводит тексты протоколов, признаний. Все - и Пестель, и Рылеев, и Трубецкой - сыплют именами, рассказывают о членах тайных обществ, планах, заговорах. Кажется, только Пущин не выдаёт товарищей. Это кажется людям начала 21 века тем более диким, что никто декабристов не пытал, самое большее - заковывал в кандалы. Да, это тяжело, особенно если ты дворянин и не привык к такому обращению, но выдержать можно.

Автор, понимая, что надо как-то объяснить подобное поведение, приводит две вполне правдоподобные версии. Одна состоит в том, что декабристов и самих мучила неуверенность в том, что они поступали правильно, и они находили в чистосердечном признании облегчение - вот мол, всё скажу, ничего не утаю. Вторая - что вожаки, такие как Пестель, могли специально называть как можно больше имён, чтобы создать впечатление: в деле замешаны почти все благородные люди, всех наказывать бессмысленно.

Это, может быть, и правда, но всё равно выглядит дико. Довольно много народу уцелело бы и не отправилось в ссылку, если бы некоторые не сыпали именами направо и налево. Как раз очень убедительно показывает Эйдельман, что Лунина взяли по таким "избыточным" показаниям, по ответам на незаданные вопросы, по сказанному из желания выдать больше, чем необходимо.

Тут заканчивается первая, любопытная мне часть книги, и начинается история о ссылке Лунина, его повторном аресте и загадочной смерти в Акатуйской тюрьме. Тут на сцену снова выступает желание смерти. Иначе чем объяснить то, что Михаил Лунин, находясь в деревне на поселении, начинает дразнить гусей - посылать сестре открыто и с оказиями письма с критикой властей и просто антиправительственные памфлеты? В это время обостряется и его религиозность (он был католиком), и,по-моему, Лунин видел в своей странной деятельности своего рода подвиг мученичества. Он хотел пострадать за то, что делал, видел себя в роли святого-просветителя России, несущего свет правового государства. Пострадать ему удалось, но писания его в то время мало кто прочитал.

Лунин, впрочем, имел полное право поступать со своей жизнью, как ему заблагорассудится - ни жены, ни детей, а сестре больших неприятностей не было. Никто, ни бывшие соратники, ни родственники, не понимали мотивов его игры с властями. А закончилось для него всё несколькими годами в страшной Акатуйской тюрьме, где, по слухам, неудобного арестанта просто придушили по указанию властей. Очень грустно читать редкие сохранившиеся письма его оттуда. Письма совершенно одинокого человека,лишившегося последнего друга - собаки Варки.

Человека, чей характер абсолютно не изменился со времён молодости, пришедшейся на войну 12 года, так же задиравшего государя императора, как и незнакомых офицеров на улице.

Главный герой этой книги – декабрист Михаил Лунин, человек очень яркий, смелый, своей непокорностью выделяющийся даже среди других декабристов.

"Свободный образ мысли образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить, к ускорению оного способствовал естественный рассудок".

Известен Лунин в первую очередь тем, что даже в Сибири не прекращал борьбу с правительством, посылая сестре письма с рассуждениями о политике и проблемах государства. За это в конце концов снова был посажен в тюрьму, где и погиб.

Мне кажется, Лунин был человек, во многом обогнавший свое время.
"Гражданин вселенной – лучше этого титула нет на свете". Очень современно звучит!

Еще он был талантливый пианист, и, судя по описаниям, не просто талантливый, а гениальный! Не только пианист, но и композитор, жаль, что импровизации свои не записывал.

Сегодня часто можно услышать, мол, "в советское время историки скрывали"... Читая очень популярного в советское время историка Эйдельмана, можно с полной уверенностью заявить: ничего из того, о чем любят говорить как о каком-то открытии, не скрывалось. Ни того, что вывели обманом солдат, ни того, что называли друг друга на следствии, ни того, что люди были вообще разные...

Треть книги, если не больше, составляет рассказ о следствии и рассуждение о том, почему же они – эти чудные дворянские революционеры – так активно давали показания друг на друга. Но если ты уже открывал следственные дела и читал что-то на эту тему, то данный факт не вызывает ни удивления, ни осуждения. Хотя, конечно, иногда хочется воскликнуть: "Ну что ты несешь! Вот зачем про это рассказывать?"

Возможно, это самая сложная и самая тяжелая часть истории декабристов, самая трудная для анализа. И здесь у автора довольно сильно проявляется советское восприятие: больше симпатии более революционно настроенным людям, более несгибаемым и т. д. В этом смысле Лунин, безусловно, тот самый "идеальный" революционер, несгибаемый и никого не выдававший.

Конечно, такие твердые личности, как Лунин, восхищают. Однако Эйдельман совершенно справедливо заключает: "трудное положение у дворянских революционеров: и на площади, и на следствии – борьба против людей "своего круга", родственников, вчерашних приятелей, однополчан; для многих психологически трудно преодолеть иллюзию относительно царя как носителя высшей справедливости".

И все же анализ показаний во многом зависит от пристрастного (по каким-то причинам) отношения автора к конкретным личностям. Ну, например, Трубецкому досталось, как водится, больше всех. Не то чтобы несправедливо. Но ведь не он один давал показания на товарищей, показания множества других декабристов в этом отношении не выглядят сильно лучше!

Но в книге считывается, что, если Трубецкой назвал кого-то первым – это плохо и, если назвал вторым (ибо после первого упоминания, если верить Эйдельману, брали не всех, а после второго – всех), тоже плохо (и с тем и с другим не поспоришь). Но когда Пестель называет кого-то вторым – это вроде как не так плохо, потому что человек уже был назван.

При этом говорится, что Рылеев "открывает или скрывает то, что, по его мнению, в пользу общества, Трубецкой же прежде всего защищает себя". Действительно, Трубецкой старался уменьшить свою роль, иногда, возможно, перекладывая ответственность на других (опять же, не он один). Однако если цитируется фраза Рылеева "Я прошу одной милости – пощадить молодых людей, вовлеченных в общество...", то почему бы не вспомнить одно из самых откровенных показаний Трубецкого, где он, однако, берет вину на себя?

"Я не только главный, но, может быть, и единственный виновник всех бедствий оного дня и несчастной участи всех злополучных моих товарищей, которых я вовлек в ужаснейшее преступление примером и словами моими. Я не только не заслуживаю ни малейшей пощады, но уверен еще, что только увеличением мною заслуженного наказания должна быть облегчена участь всех несчастных жертв моей надменности; ибо я могу утвердительно сказать, что если б я с самого начала отказался участвовать, то никто бы ничего не начал".

Так что тут мне видится в рассуждениях Эйдельмана некоторая двойная мораль.

Потом, "капитуляцией", "падением" автор называет откровенность и раскаяние некоторых декабристов на следствии. Совершенно точно можно сказать, что в восстании – в том виде, в котором оно получилось – раскаивались если не все, то почти все участники. Однако я согласна с теми историками, которые говорят, что покаянный тон Трубецкого на следствии тоже был по большей части методом защиты, и об отказе от убеждений тут речи не идет.

Еще один немного раздражающий момент – деление людей вообще и декабристов в частности на "лучших" и… видимо, "худших", хотя это слово ни разу не звучит. Под "лучшими" подразумеваются самые стойкие, кто не изменил убеждениям, кто не поддавался слабостям и сомнениям. Безусловно, это прекрасно, но стоит ли упрекать тех, кто в трудных обстоятельствах не проявил абсолютной силы духа, поддался или разочарованию, или депрессии? Эйдельман прямо не упрекает почти никого, но это подразумевается. На мой взгляд, стоило бы сказать не "лучшие", а "наиболее симпатичные (автору)". Это было бы честнее и без навешивания ярлыков.

Мне вообще не очень нравится слово "лучший" в отношении людей. Можно сказать: добрый, благородный, прогрессивно мыслящий, сильный духом... "Лучший" и "худший" же – деление какое-то детское.

Но перейдем от критики к достоинствам, которых, конечно, гораздо больше.

Несмотря на сказанное выше, стоит отметить, что Эйдельман все-таки старается отойти от категоричности относительно многих вещей (по отношению к тому же Трубецкому). Он вступает в дискуссию с некоторыми тезисами официальной советской позиции, упрекающей декабристов, например, в нерешительности. Эйдельман отвечает:
"Сомнение гибельно, но полное отсутствие сомнений, может быть, не менее гибельно, ибо исключает обдумывание, серьезное размышление".
"Эти люди были честными: они не могли скрыть своей неуверенности на процессе".

Очень интересное размышление на тему полонофобии, присущей тогда значительной части русского общества, в том числе многим декабристам. Признаюсь, этот момент меня несколько тревожит. Но Эйдельман опять совершенно прав: "Нужно ли отворачиваться от противоречий и оправдывать, извинять, украшать (или, наоборот, разоблачать), вместо того, чтобы понять?"

Натан Эйдельман умеет замечательно сочетать серьезный исторический анализ с увлекательным повествованием. По сути, его книги – это анализ цитат. Просто анализ очень интересный и почти художественный.

Лунин, конечно, личность очень яркая и независимая. Но при всей симпатии к его уму и силе духа, он все-таки герой не моего романа…

Лунин, как и некоторые другие декабристы, был очень склонен к самопожертвованию. В случае с Луниным я бы даже назвала это суицидальными наклонностями... Но, в отличие, например, от Рылеева, для которого это был, как мне кажется, больше бессознательный порыв, Лунин сознательно идет к намеченной цели – смерти от рук правительства. Целенаправленное самоубийство. Он даже расстраивался, когда ему говорили, что, может, все обойдется. Всегда быть на грани, всегда рисковать...

Конечно, у Лунина не было жены и детей, по большому счету, он отвечал только за себя и выбрал распорядиться собой таким образом. С одной стороны, трудно им не восхищаться, с другой – есть в этом что-то нездоровое...

Декабристы по-разному оценивали этот его поступок. Некоторые (например, Якушкин) видели в нем тщеславие, желание чтобы о нем "снова говорили". Другие (как Трубецкой) видели религиозное желание мученичества...

Так или иначе, этот человек достоин того, чтобы о нем помнили.

И да. Настоящая история – это не последовательный рассказ о том, как было. Это размышление. Спасибо Натану Эйдельману за это честное, глубокое и искреннее размышление.

«— И что же вам сказала гадальщица?
— Она сказала, что меня повесят. Надо постараться, чтобы предсказание исполнилось».

Ну вот как можно всерьез относиться к книге, автор которой с первых строк едва ли не начинает славить вездесущего Петра I, который, якобы, «Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон». А самое печальное, что при таких натягиваниях сов на глобус, автор вовлекает в это дело таких светил, как А.С. Пушкин. Да, да, вышеуказанная цитата принадлежит именно его перу. Или вот эта фраза: «Самодержавие и просвещение — в принципе две вещи несовместные. Просвещая, Петр подводит мину под всевластие Романовых», которая просто один в один повторяет утверждение одного современного деятеля, что Ленин заложил мину под СССР…
Если у японцев были пресловутые самураи, вся доблесть которых сводилась к умению покончить с собой во имя определенных целей и с определенным ритуалом, то у России были декабристы, которые по интеллекту не сильно превосходили самураев. Некоторые клубы, из которых впоследствии выйдут разрекламированные декабристы, они же псевдо-борцы с крепостным правом, были украшены такими лозунгами: ««Что сделал ты для того, чтобы быть расстрелянным в случае прихода неприятеля?». Когда бездарности нечем привлечь к себе внимание, он начинает привлекать его разговорами о смерти, самоубийстве, или дуэли. Лунин, в этом смысле, пытается как-то отличиться от серой массы. Он принимает католичество, например, что считалось по тем временам делом необычным. Правда, автор книги, оправдывая свою фамилию, ничтоже сомнись, утверждает следующее: «разница православного и католического христианства настолько мала, что богословы и религиозные философы часто признавали: дело вовсе не в спорах о «роли бога-сына в нисхождении святого духа» и некоторых различиях в обряде; и не в том, что православные отрицают непогрешимого папу. Такому человеку, как Лунин, важно было иное… В его записной книжке — целый гимн изящному в католичестве.» Но оставим это на совести Эйдельмана. А Лунин потом и вовсе скатывается до идиотских выходок, в стиле современных всякий «pussy riot», или фемен. Так, он принимает участие в псевдо-похоронах, когда из гроба вытаскивают при всех бутылки с вином; или скачет голым на коне по столице; или подстрекал людей к дуэлям, а потом картинно стрелял в воздух; заводит и тренирует пса, который бросается на прохожего и срывает шапку, если только скомандовать: «Бонапарт!». В общем, никак не тянет Михаил Лунин на человека достойного изучения его биографии под микроскопом. Но большевики не были бы большевиками, если бы не умели находить жемчуг даже в западных клозетах. Лунин распространяет вокруг себя легенду о том, что ему написано на судьбе стать жертвой царского правления. А потом начинает обдумывать покушение на Александра I. Он направляется в Париж, где, вероятнее всего и происходит его вербовка западными товарищами. Словно в издевку над здравым смыслом, таких умственно ограниченных людей, как Лунин, французы ( и англичане иже с ними) подстрекали к революции «наоборот». Это Лунин поймет, когда будет уже поздно. Как скажет Ростопчин: «У нас все делается наизнанку… В 1789 году французская чернь хотела стать вровень с дворянством и боролась из-за этого, это я понимаю. А у нас дворяне вышли на площадь, чтоб потерять свои привилегии, — тут смысла нет!» Лунин пробует распространить идеи католичества в России. Он лишь косвенно относится к тайным обществам, которые потом будут считаться «декабристскими». Служит он в Польше при Константине Павловиче. Если смотреть между строк, то выходит, что сам по себе Лунин царю в качестве революционера и даром был не нужен. Ему нужно было нанести упредительный удар по своему брату, непонятно только за что. Для этих целей и был выбран Лунин, который был вхож в окружение Константина Павловича. Самым мерзким в этой истории было то, что Лунина просто оговорили пресловутые «герои» декабристы. Его причастность к восстанию была притянута за уши благодаря показаниям Пестеля. Причем Пестель сам «вспомнил», что Лунин присутствовал при каком-то тайном разговоре. «если бы Пестель не вспомнил, кто, кроме него, слыхал тот разговор, следствию пришлось бы наудачу допрашивать других декабристов. Возможно, что оно не нашло бы искомых лиц, свидетельство же одного человека достаточным не считалось…». Потом «поплыл» и Муравьев. «Так или иначе, но Никита Муравьев показывает: «После сделанного мне насчет Лунина запроса я вспомнил, что он в 1816 году, незадолго до отъезда его во Францию, говорил при Пестеле и при мне о возможности такого предприятия.» Вот такие вот были «друзья-декабристы». Под сурдинку «декабризма» просто очистили ряды русской армии, а провокаторы остались в стороне. А таких как Лунин просто набрали в ряды жертв царизма для массовки. Кстати говоря, отношение к декабристам в России было совсем не как к героям. Его можно сравнить с реакцией на подавление польского восстания (или польского майдана). Вот как пишет Пушкин о поражении польского восстания:
«Сбылось, и в день Бородина
Вновь наши вторглись знамена
В проломы падшей вновь Варшавы,
И Польша, как бегущий полк,
Во прах бросает стяг кровавый,
И бунт раздавленный умолк…»

А Лунина, сосланного на каторгу, избирает для своих рекламных целей, тот же Достоевский, разрекламированный впоследствии большевиками и изучаемый всеми и всями в СССР. Достоевский упоминает Лунина в своих «Бесах». И якобы Пушкин многократно упоминал Лунина, вот только пропали все эти сочинения. Якобы Пушкин их сам уничтожил, дабы не навредить великому Лунинуи самому себе (прямой намек на трусость Пушкина?) «Понаслышке или только по названию известны более 200 сочинений и писем Пушкина, исчезнувших в основном из-за возможных неприятностей для автора (а сколько было нам абсолютно неизвестных?).»
А дальше поезд следовал до станции «Шаблон». Письма Лунина, направляемые им из ссылки, печатались за границей. Печатались в невообразимых количествах. И никто не осмеливался предположить, что возможно письма эти писали совсем другие люди, а не человек, способный голым гарцевать на лошади по Петербургу. Но ведь это не важно. Двуличие судьбы Лунина проявилось даже во время его кончины. По свидетельству александрозаводского священника Самсония Лазарева, умершего государственного преступника Михаила Лунина римско-католического исповедания отпели по обряду православной церкви. Остается нам только предполагать, что такие фигуры как Лунин были лелеяны и пестованы большевиками Эйдельманами лишь с одной целью: чтобы заслонить им фигуры настоящих героев России, и выставить на первый план псевдо-героев серии ЖЗЛ. Точно так же, как разрекламированный Лениным социалист-утопист Шарль Фурье заслонил собой талантливого математика Жана Батиста Жозефа Фурье. Аминь!