Избранная проза немецких романтиков. В двух томах. Том 1

- Сны ничего иное, как пена, что бы ни говорили ученые господа; и лучше бы тебе выбросить из головы эти пустые и вредные мысли. Прошли времена, когда образы сна сочетались с божественными видениями; нам не понять, что испытывали избранники, о которых говорит Библия. В то время, верно, и сны были другие, и все человеческие дела тоже.
Теперь, когда мир состарился, нет уже прямого общения с небом. Древние сказания и старые сочинения - вот единственные источники, из которых можем мы черпать знание о надземном мире, насколько нам это нужно; вместо прямых откровений святой дух, обращаясь к нам, избирает теперь посредниками мужей умных и благородных, являя себя через их разум, людей благочестивых, являя себя в их жизни и судьбе. Нынешние чудотворные образы никогда не тешили меня, и никогда я не верил в их великие деянья, о которых рассказывают наши священники. Но, конечно, кто хочет, пусть этим утешается; я не стану смущать ничьей веры.

Есть, правда, нечто, что позволяет разделить всех женщин на два больших класса, а именно: ценят ли они и чтят ли они чувства, природу, самих себя и мужественность; или они потеряли эту подлинную внутреннюю непорочность и каждое наслаждение окупают раскаянием вплоть до горького бесчувствия к внутреннему своем неодобрению. Ведь это история столь многих из них. Сначала они робеют перед мужчинами, потом они отданы недостойным, которые вскоре начинают их ненавидеть или обманывать, пока наконец они не проникаются презрением к самим себе и к женской доле вообще. Свой маленький личный опыт они обобщают и все прочее считают смешным; узкий круг грубости и пошлости, в котором они постоянно вращаются, принимается ими за целый мир, и им совсем не приходит в голову, что могут существовать и другие миры. Для таких женщин мужчины не люди, а только мужчины, - некая особенная порода, которая, однако, роковым образом необходима против скуки. Но и сами они являются, таким образом, тоже некой особенной породой, одна достойна другой - без оригинальности, без любви.
Но неизлечимы ли они, потому лишь, что их никто не пытался лечить? Мне так очевидно и ясно, что для женщины не может быть ничего более неестественного, чем ханжество, - порок, о котором я даже не могу подумать без некоторой внутренней ярости, - и ничего более тягостного, чем неестественность, так что я не хотел бы устанавливать никаких границ и считать кого-либо неизлечимым. Я не думаю, чтобы когда-либо их неестественность была надежной, даже если они достигли в ней такой легкости и непринужденности, что создается видимость и последовательности и характера. Однако это всего только видимость; огонь любви неугасим, и даже под густейшей золой тлеют искорки.
Раздуть эти священные искры, очистить их от золы предрассудков и там, где огонь уже чуть разгорелся, поддерживать его путем скромного жертвоприношения - вот в чем заключалась бы высшая цель моего мужского честолюбия.

- Нравы в вашем краю мягче, люди там обходительнее. Они умеют заботиться о полезном, не пренебрегая приятным. Каждый хоть и старается об удовлетворенье своих потребностей, но так, чтобы и другим доставить приятность. Купцам от этого хорошо, и они в почете. Искусства и ремесла процветают и облагораживаются. Трудолюбивым работа кажется более легкой, потому что она доставляет много удобств, а взяв на себя однообразный труд, человек зато обретает уверенность, что и ему достанется насладиться пестрыми плодами многоразличных и выгодных промыслов. Деньги, труд и товары производят друг друга и погоняют в быстром кругообороте, содействуя расцвету города и деревни.
Чем усерднее трудолюбие отдает дни добыванию средств, тем исключительнее вечера посвящаются удовольствиям искусства и общества. Дух жаждет отдыха и разнообразия, а где найти и то и другое в более благопристойном и приятном виде, чем в свободных играх и в произведениях благороднейшей силы духа, проникновенного творчества? Нигде не услышишь столь приятных певцов, нигде нет таких великолепных живописцев, нигде не увидишь в танцевальных залах такой легкости движений, такой привлекательности лиц. Близость фряжских земель сказывается в непринужденном обращении и в увлекательности бесед. Женщинам разрешается украшать общество своим присутствием; не страшась злословия, они вправе изяществом манер вызывать соперничество притязающих на их внимание. Суровая угрюмость и дикая необузданность мужчин уступает место мягкой живости и скромной тихой веселости, любовь в тысяче воплощений одушевляет радостные собрания. И это нисколько не порождает вольности нравов и непристойности правил, - напротив того, все злое как бы бежит от столь чистой прелести, и во всей Германии, наверное, нет более добродетельных девушек и более верных жен, чем в Швабии.