Избранная проза немецких романтиков. В двух томах. Том 1

Юлий тоже был прекрасно сложен как мужчина, но мужественность его проявлялась не в выпирающей наружу силе мускулов, контуры его фигуры были скорее плавными, члены развитыми и округлыми, хотя чрезмерности ни в чем не было. При ярком свете его фигура казалась скорее массивной, гладкое тело представлялось плотным и крепким, как мрамор, и в борениях любви вдруг обнаруживалось все богатство его телосложения.

В объятиях Люцинды Юлий снова обрел свою молодость. Пышность ее форм была для неистовства его любви и его чувств прельстительнее, чем свежая юность и чистота девственного тела. Порывистая сила и теплота ее объятий стоили больше, чем вся прелесть объятий девических; они обладали экстазом и глубиной, которые могут появиться только у матери.

…он с невинной непринужденностью попросил у нее всего, о чем можно просить возлюбленную, и в потоках красноречия нарисовал ей картину того, Кабу его страсть будет его опустошать, если она пожелает быть чересчур женственной.

Юлий также погрузился в воспоминания, и, по мере того как он рассказывал ей о своем прошлом, его жизнь впервые предстала перед ним в виде осмысленной истории.

Он понравился одной весьма образованной девушке благодаря тому, что с явной искренностью восхищался ее одухотворенной беседой и ее обаятельным живым умом.

…она обладала ясным зрелым умом и здравым смыслом и даже в глазах посторонних была справедлива и в то же время любезна. Все, что она предпринимала, подчинялось духу ласкового упорядочения, и как бы сама собою ее деятельность развивалась из предыдущей и незаметно связывалась с последующей.

Но как только у него появлялось желание сделаться более сердечным, его охватывало прежнее недоверие и привычная холодность. Он видел ее часто и все же не мог высказаться, а вскоре и этот поток чувства отхлынул назад, во внутреннее море отвлеченного вдохновения. Даже владычица его сердца отступила в священный сумрак и показалась бы ему чуждой, если бы они снова когда-нибудь встретились.

То, что он творил, являлось значительным по замыслу и создано было в старинном стиле, но серьезность, которая пронизывала его произведения, была устрашающей, формы носили характер чудовищного преувеличения, античность искажалась жесткостью его изобразительной манеры, и его картины, при всей их основательности и продуманности, казались застывшими и окаменелыми. Многое в них было достойно похвалы, но грация в них отсутствовала; и в этом он сам был похож на свои произведения.