Петр Первый (Книги вторая и третья). Похождение Невзорова, или Ибикус. Гадюка. Русский характер

Разумеется, было бы лучше для повести уморить Семена Ивановича, например, гнилой устрицей или толкнуть его под автомобиль. Но ведь Семен Иванович – бессмертный. Автор и так и этак старался, – нет, Семена Ивановича не так-то просто стереть с листов повести. Он сам – Ибикус. Жилистый, двужильный, с мертвой косточкой, он непременно выцарапается из беды, и – садись, пиши его новые похождения.

Русский столяр чувствовал человеческое тело, когда он выгибал спинку у кресла. Он умел разговаривать с деревом. Надо понимать, любить, уважать человеческий зад, чтобы сделать хорошее кресло.

Много есть способов для умного, а для дураков всегда сума да тюрьма.

У нас не вор — значит, глуп, и честь — не в чести, честь только б над другими величаться

Андрюшка, облокотясь, глядел на звезды. Что это были за огоньки, рассыпанные густо по темнолиловой тверди, очень ли они далеко, и зачем они там горят - он не знал и не думал об этом. Но оттуда лился в душу его покой.

... дороже всего знать что счастье - долговечно. Что мне в этих нарядах, в этих дорогих зеркалах, если нет уверенности...

Какой была, - сонной, нищей, неповоротной, такой и лежит Россия. Какой там стыд! Стыд у богатых, у сильных... А тут непонятно, какими силами растолкать людей, продрать им глаза... Люди вы, или за тысячу лет, истеча слезами, кровью, отчаявшись в правде и счастье, - подгнили как дерево, склонившееся на мхи?
Черт привел родиться царем в такой стране!

Таков человек - много взял, хочется больше.

— Федя, вот что я тебе скажу один раз... Живет во мне сила, ну такая сила — больше человеческой... Слушаю — ветер свистит по стеблям, и — понимаю, так понимаю все, — грудь разрывает... Гляжу — заря вечерняя, сумрак, и — все понимаю, так бы и разлился по небу с этой зарей, такая во мне печаль и радость...

— У нас в деревне был дурачок, гусиный пастух, — сказал Федька, ковыряя стеблем в рассыпающихся углях, — такое же нес, бывало, понять ничего нельзя...