Алмазный мой венец. Избранное

Не так давно я написал рецензию на катаевский "Белеет парус одинокий", в которой рассматривал творчество автора как представителя классического соцреализма. Однако, с Катаевым всё было далеко не так просто, в самом конце жизни он пишет совершенно несвойственную его стилю повесть, в заголовок которой берет строчку из пастернаковского "Разрыва".

"Уже написан Вертер", построенный по принципу сна главного героя, переплетающегося с реальными воспоминаниями, пронизан экзистенциализмом и чем-то напоминает творчество Кафки и Борхеса. А название, заставляющее вспомнить Гёте и эпоху романтизма, привязано к следующим строчкам стихотворения: А в наши дни и воздух пахнет смертью: Открыть окно, что жилы отворить.

Повесть в какой-то степени автобиографична, потому что молодому Катаеву пришлось в 1920 году 8 месяцев провести в застенках одесского ЧК, в чем его обвиняли, и какой ценой ему удалось выйти живым, по большому счету остается тайной, возможно, мучившей своего обладателя до самых последних дней жизни. Ведь за повесть Катаев взялся почти через 60 лет после событий, в ней описанных.

Речь в произведении идет о глобальной инфляции цены человеческой жизни в условиях всепоглощающего социального конфликта. В стране который год идет гражданская война, законов, как таковых нет, есть требование революционной необходимости для одних, и требование спасения Отечества для других, и есть просто люди, которым в этих условиях приходится выживать.

Люди, которые давно пережили романтизм добровольно уходящего из жизни Вертера, люди цепляющиеся за жизнь, но в создавшихся условиях, с обреченностью относящихся к более чем возможной смерти в любой момент.

Иногда повесть подается как произведение о зверствах ЧК, но это упрощенный подход, это произведение о зверствах эпохи, о всеобщем кризисе человеческой жизни и достоинства, что, конечно, не снимает личной ответственности с тех чекистов, которые не могли удержаться от исполнения роли бога, в чьих руках жизни простых смертных. Одним из таких вершителей судеб представлен "ангел смерти" - Наум Бесстрашный. В этом образе выведена реальная личность пламенного чекиста, одного из кандидатов в прототипы молодого Исаева, будущего Штирлица, убийцы Мирбаха - Якова Блюмкина, который позже сам станет жертвой сталинской чистки, проиллюстрировав своей судьбой тезис о "пауках в банке" и "революции, пожирающей своих детей".

Но, события, происходящие в Одессе, и описанные в повести, уже начало этого процесса самоистребления, ведь несколько чекистов гибнут на страницах повести как люди, не оправдавшие доверие, проявившие мягкотелость по отношению к врагу - главному герою, попавшему под раздачу студенту, которого смогла вытащить из застенков мать. Те, кто помог матери студента, заплатили за свою отзывчивость жизнями. Их отличия от Вертера в том, что Вертер уходил из жизни, потому что мир жесток, а их уходили из жизни, потому что мир ТАК жесток: "А в наши дни и воздух пахнет смертью". Нельзя не сказать пару слов про Ингу Лазареву, жену студента и одну из жертв "ангела смерти", это, как оказалось, она донесла на мужа, а затем на тех, кто его отпустил, но её расстреляли вместе с остальными, с теми, на кого она донесла. Сделано это было потому что Блюмкину недосуг было разбираться кто прав - кто виноват - всех под одну гребёнку, но по сути своей проявился закон справедливости: "доносчику - первый кнут". В образе Инги Катаев создает альтернативу Любови Яровой из пьесы Тренёва и Марютки из лавреневского "Сорок первого". Эти женщины жертвовали любовью ради идеи, и это утверждалось нашей литературной критикой как образец, они не предавали, а делали правильный выбор. Катаевская Инга тоже "делает выбор" ради идеи, но результатом её выбора становятся только смерти, в том числе, её собственная, и выглядит он как самое настоящее предательство.

Повесть Катаева по идее должна была отправиться в стол, но, видимо, уже веяли ветры будущей перестройки, и она смогла увидеть свет в июньской книжке журнала "Новый мир" за 1980 год.

Конармеец верил в законы жанра, он умел различить повесть от рассказа, а рассказ от романа. Некогда и я придерживался этих взглядов, казавшихся мне вечными истинами.

Теперь же я, слава богу, освободился от этих предрассудков, выдуманных на нашу голову литературоведами и критиками, лишенными чувства прекрасного. А что может быть прекраснее художественной свободы?

Читая подобные произведения, я точно знаю, что к ней нельзя относиться как к исключительно достоверному источнику сведений о тех, про кого говорится, и уж тем более о самом авторе.

Если говорить конкретно об "Алмазном венце", то нельзя забывать, что написан он в конце жизни писателя, когда все герои его повествования ушли в иной мир. А о покойниках либо хорошо, либо ничего. С другой стороны прошло много лет, и события где-то подзабылись, а где-то подкорректировались в сознании в сторону "могло быть лучше", и потом желаемое могло быть выдано за действительное даже без авторского умысла. Про себя же любой автор будет рассказывать так, чтобы это хотя бы читалось интересно. А в погоне за этим неизбежно где-нибудь да погрешишь против истины.

И всё-таки хочется принимать на слепую веру всё, про что рассказано в этой книге. Потому-что такими симпатичными и совершенно безгрешными в ней выглядят пусть даже правдоподобно описанные Маяковский, стихов которого я никогда не любил, и Есенин, личность которого для меня очень непонятная. Еще любимее становится Булгаков, чем-то ближе - Олеша, из которого я читал только "Трёх толстяков" и "Зависть". И хотя эта самая "Зависть" мне не понравилась, но разве можно не улыбнуться при упоминании уже забытой ветки, усеянной цветами и листьями?

Я поймал себя на удивительной мысли. Что мы знаем о двадцатых и тридцатых годах? То что это было очень непростое время. Начало двадцатых - голодное и кровавое. Середина - нервное нэповское. Тридцатые - репрессии и сдавливание всей страны в железном кулаке. Но вот я перечитал воспоминания о том времени Паустовского, теперь вот Катаев. И те годы описаны с такой, знаете ли романтикой, что невольно начинает казаться, что на самом деле учебники по истории врут, что именно тогда солнце светило ярче, а трава была зеленее.

Всё очень просто. Ведь описаны те годы, когда авторы воспоминаний (Катаев в частности) были молодыми. Ну а разве молодые годы могут запомниться только в черных тонах? Как бы трудно не было, я уверен, каждый человек помнит годы юности как самые лучшие в своей жизни.

Главный и несомненный плюс этой книги - лёгкость повествования. Она читается почти, как профессиональный роман, хотя по сути это документальная проза. А этот жанр не каждому писателю дан, тут нужно иметь особое мастерство. И особое художественное чутьё, которое подскажет - это понравится читателю, а это нет, и то, что не понравится, надо умело изменить.

После прочтения осталось только три вопроса.

Первый - зачем было шифровать героев книги, если все они слишком очевидны?

Второй - как допустили а советское время к печати книгу. в которой автор частенько предается религиозной ностальгии?

Третий - зачем в такой книге так много говорить про недостаточность своего таланта?

Изданная в "Новом мире" в 1967 году, была "Трава..." чем-то новым и необычным в творчестве Катаева . Сам он, писавший в стиле соцреализма, назвал этот стиль "мовизмом", "плохим письмом". Лукавил, понятное дело. Да и отрывистость, отсутствие структуры и явной последовательности вовсе не его заслуга. Сразу вспомнился Василий Васильевич Розанов и его Опавшие листья . Было ли это поиском новых форм, переоценкой долгих лет работы, перестройкой и переналадкой под ветром перемен...все возможно. Формально эта автобиографическая повесть рассказывала о становлении будущего писателя, о влиянии двух таких великих, и таких диаметрально противоположных поэтов как Бунин и Маяковский. На самом деле это была осторожная, завуалированная исповедь, в надежде на понимание, а возможно на оправдание. Был Валентин Катаев весьма не простым человеком, активно "гребущим по течению" времени и политики.

Москва 20-х и не названные подлинными именами герои, изображённые без всякой претензии на объективность - так как виделось ему... и так, что у критиков и читателей возникает справедливый упрек в искажении и предвзятости, в косности оценок и все той же руководящей роли, впитанной и ставшей уже естественной и неотделимой. Герой и дитя своей эпохи. Прикрывшийся предупреждением не воспринимать повесть как мемуары. И в то же время грусть, что так понятна, когда оглядываешься на прожитое. Отточенность фраз, много изыска, блеска формы, виртуозности. И искренне сожаление о невозвратном - о молодости, о революции, о жизни как таковой. Весьма эмоционально и реалистично, выбранной и привязанной деталью, пепельницей с золотой чашечкой...теперь уже выгоревшей, почерневшей. Эта "Трава..." горькое размышление о быстротечности времени, о забвении, о вечности, прорастающей той самой травой. О сожалении, я надеюсь.

И нет у меня желания заканчивать минорной нотой Катаева. Пусть будет ещё о Бунине;) О слишком заумных текстах:

... раз оно заумное, то, значит, по ту сторону ума, то есть глупость.

Писать стихи надо каждый день, подобно тому как скрипач или пианист непременно должен каждый день без пропусков по несколько часов играть на своем инструменте. В противном случае ваш талант неизбежно оскудеет, высохнет, подобно колодцу, откуда долгое время не берут воду. А о чем писать? О чем угодно. Если у вас в данное время нет никакой темы, идеи, то пишите просто обо всем, что увидите.

Не сваливайте на свой персонаж! Каждый персонаж - это и есть сам писатель.