Тихий Дон

Григорий стоял около ворот, ждал появления с бугра подвод и невольно
переводил стрекотание синицы на знакомый с детства язык. "Точи-плуг!
Точи-плуг!" - радостно выговаривала синичка в этот ростепельный день, а к
морозу - знал Григорий - менялся ее голос: скороговоркой синица
советовала, и получалось также похоже: "Обувай-чирики! Обувай-чирики!"
Григорий перебрасывал взгляд с дороги на скачущую зимнуху. "Точи-плуг!
Точи-плуг!" - выщелкивала она. И нечаянно вспомнилось Григорию, как вместе
с Петром в детстве пасли они в степи индюшат, и Петро, тогда белоголовый,
с вечно облупленным курносым носом, мастерски подражал индюшиному
бормотанию и так же переводил их говор на свой детский, потешный язык. Он
искусно воспроизводил писк обиженного индюшонка, тоненько выговаривая:
"Все в сапожках, а я нет! Все в сапожках, а я нет!" И сейчас же, выкатывая
глазенки, сгибал в локтях руки, - как старый индюк, ходил боком, бормотал:
"Гур! Гур! Гур! Гур! Купим на базаре сорванцу сапожки!" Тогда Григорий
смеялся счастливым смехом, просил еще погутарить по-индюшиному, упрашивал
показать, как озабоченно бормочет индюшиный выводок, обнаруживший в траве
какой-нибудь посторонний предмет вроде жестянки или клочка материи...
В конце улицы показалась головная подвода. Сбоку шел казак. Следом за
первой выползали вторая и третья. Григорий смахнул слезу и тихую улыбку
непрошеных воспоминаний, торопливо пошел к своим воротам: мать,
обезумевшую от горя, хотел удержать в первую страшную минуту и не
допустить к подводе с трупом Петра.

Казакует по родимой степи восточный ветер. Лога позанесло снегом.
Падины и яры сровняло. Нет ни дорог, ни тропок. Кругом, наперекрест,
прилизанная ветрами, белая голая равнина. Будто мертва степь. Изредка
пролетит в вышине ворон, древний, как эта степь, как курган над летником в
снежной шапке с бобровой княжеской опушкой чернобыла. Пролетит ворон, со
свистом разрубая крыльями воздух, роняя горловой стонущий клекот. Ветром
далеко пронесет его крик, и долго и грустно будет звучать он над степью,
как ночью в тишине нечаянно тронутая басовая струна.
Но под снегом все же живет степь. Там, где как замерзшие волны,
бугрится серебряная от снега пахота, где мертвой зыбью лежит
заборонованная с осени земля, - там, вцепившись в почву жадными, живучими
корнями, лежит поваленное морозом озимое жито. Шелковисто-зеленое, все в
слезинках застывшей росы, оно зябко жмется к хрушкому чернозему, кормится
его живительной черной кровью и ждет весны, солнца, чтобы встать, ломая
стаявший паутинно-тонкий алмазный наст, чтобы буйно зазеленеть в мае. И
оно встанет, выждав время! Будут биться в нем перепела, будет звенеть над
ним апрельский жаворонок. И так же будет светить ему солнце, и тот же
будет баюкать его ветер. До поры, пока вызревший, полнозерный колос, мятый
ливнями и лютыми ветрами, не поникнет усатой головой, не ляжет под косой
хозяина и покорно уронит на ток улитые, тяжеловесные зерна.

Вызрел ковыль. Степь на многие версты оделась колышущимся серебром.
Ветер упруго приминал его, наплывая, шершавил, бугрил, гнал то к югу, то к
западу сизо-опаловые волны. Там, где пробегала текучая воздушная струя,
ковыль молитвенно клонился, и на седой его хребтине долго лежала чернеющая
тропа.
Отцвели разномастные травы. На гребнях никла безрадостная выгоревшая
полынь. Короткие ночи истлевали быстро. По ночам на обугленно-черном небе
несчетные сняли звезды; месяц - казачье солнышко, темнея ущербленной
боковиной, светил скупо, бело; просторный Млечный Шлях сплетался с иными
звездными путями. Терпкий воздух был густ, ветер сух, полынен; земля,
напитанная все той же горечью всесильной полыни, тосковала о прохладе.
Забились гордые звездные шляхи, не попранные ни копытом, ни ногой;
пшеничная россыпь звезд гибла на сухом, черноземно-черном небе, не всходя
и не радуя ростками; месяц - обсохлым солончаком, а по степи - сушь,
сгибшая трава, и по ней белый неумолчный перепелиный бой да металлический
звон кузнечиков...
А днями - зной, духота, мглистое курево. На выцветшей голубени неба -
нещадное солнце, бестучье да коричневые стальные полудужья распростертых
крыльев коршуна. По степи слепяще, неотразимо сияет ковыль, дымится бурая,
верблюжьей окраски, горячая трава; коршун, кренясь, плывет в голубом -
внизу, по траве, неслышно скользит его огромная тень.
Суслики свистят истомно и хрипло. На желтеющих парных отвалах нор
дремлют сурки. Степь горяча, но мертва, и все окружающее
прозрачно-недвижимо. Даже курган синеет на грани видимого сказочно и
невнятно, как во сне...
Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и
жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая
горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них
привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины
балок суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим
гнездоватым следом конского копыта, курганы, в мудром молчании берегущие
зарытую казачью славу... Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную
землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!

- ...Германия нам объявила войну.
По выровненным рядам - шелест, будто по полю вызревшего чернобылого
ячменя прошлась, гуляя, ветровая волна. Вскриком резнуло слух конское
ржанье. Округленные глаза и квадратная чернота раскрытых ртов - в сторону
первой сотни: там, на левом фланге, заржал конь.
Полковник говорил еще. Расстанавливая в необходимом порядке слова,
пытался подпалить чувство национальной гордости, но перед глазами тысячи
казаков - не шелк чужих знамен, шурша, клонился к ногам, а свое буднее,
кровное, разметавшись, кликало, голосило: жены, дети, любушки, неубранные
хлеба, осиротелые хутора, станицы...

Под пьянку в солдатчину
(родом Сашка был из богучарских москалей) вместо простой водки хватил он
из косухи "царской водки": огненная струйка и пришила ему нижнюю губу к
подбородку. Там, где пролилась эта струйка, остался не зарастающий волосом
розовый и веселый косой шрам, будто неведомый зверек лизнул Сашку в
бороду, положив след тонюсенького напильчатого языка. Сашка часто
баловался водкой, в такие минуты бродил по двору имения - сам хозяин, -
шпаклюя ногами, становился против окон панской спальни и хитро крутил
пальцем перед веселым своим носом.

• Миколай Лексеич! А Миколай Лексеич! - звал он громко и строго.

• Нажрался, пустяковая твоя душа? - гремел он из окна.

• Миколай Лексеич, ваше преподобие, я тебя зна-а-аю!.. - И Сашка,

• Поди проспись, - примиряюще улыбался из окна пан, всей обкуренной

• Черт Сашку не ом-манет! - смеялся Сашка, подходя к палисаднику. -

• Чем же? - любопытствовал пан, сизея от смеха и шевеля усами и

• Через водку, - отчеканивал Сашка, часто моргая и слизывая языком

• Поди вот, похмелись.

• Ну, прощай, генерал, - вздыхал он, уходя.
• А лошадей-то поил? - заранее улыбаясь, спрашивал пан.
• Черт паршивый! Ать сукин сын! - багровея, орал Сашка ломким голосом.

В конюшне, в станке, где спал Сашка, зиму и лето паутинной занавесью
висел тонкий, липнущий к горлу аромат. На дощатой кровати лежало прикрытое
попоной, сбитое камнем сено и весь провонявший конским потом Сашкин зипун.
Пожитков, кроме зипуна и дубленого полушубка, у Сашки не было.
Тихон, губатый, здоровенный и дурковатый казак, жил с Лукерьей,
втихомолку беспричинно ревновал ее к Сашке. В месяц раз брал он Сашку за
пуговицу просаленной рубахи и уводил на зады.

• Дед, ты на мою бабу не заглядывайся!
• Это как сказать... - Сашка многозначительно мигал.
• Отступись, дед! - просил Тихон.
• Я, дружок, рябых люблю. Мне шкалик не подноси, а рябую вынь да

• В твои годы, дед, совестно и грех... Эх ты, а ишо лекарь, лошадей

• Я на все руки лекарь, - упорствовал Сашка.
• Отступись, дед! Нельзя так-то.
• Я, брат, эту Лукерью пристигну. Прощайся с ней, шельмой, отобью! Она
• как пирог с изюмом. Только изюм-то повыковырянный, оттого будто ряба

• На вот... а под ноги не попадайся, а то убью, - говорил Тихон,