Цитаты из книги Поэзия Латинской Америки

Отчизна поэзии - в магии слова, в пляшущей силе, скрытой, чеканной, глагол - это мощь отрицанья былого и сотворение великанов; явлено слово - мертвые живы, и жгучий жар освежает жилы. Как много под спудом огня живого! Отчизна поэзии - в магии слова.

Отчизна поэзии - в детстве раннем, и память о нем, наполняя зори, пахнет мхами и расстояньем, спит в колокольном, рождественском звоне, лоснится сонно испариной влажной на мордах скотины, кроткой и важной. Как льнет вильянсико к воспоминаньям! Отчизна поэзии - в детстве раннем.

Отчизна поэзии - это предметы, подчас незаметные. Где душегубы, способные вытравить быта приметы: шляпы, столы, водосточные трубы? Недаром которое тысячелетье они восхищенье рождают в поэте. Как скромностью гордой вещи одеты! Отчизна поэзии - это предметы.

Отчизна поэзии - в страсти к любимой; лишь ради любви мы склоняемся к розе и пламень срезаем ее негасимый; любовь - бастион, недоступный угрозе, любовь - это ласка земли, это урна с теплом, это роза, цветущая бурно. Какая свобода в тюрьме нерушимой! Отчизна поэзии - в страсти к любимой.

Отчизна поэзии - это камень и тишина, которая мудро соткана временем и вьюнками, в ней открывается древность утра, нежность столетий, чудо мгновенья, сладость памяти и забвенья. Какая дрожь сбереглась веками! Отчизна поэзии - это камень.

(Альфредо Кардона Пенья)

Безработный

Есть человек, который выходит из дому, чтобы сбивать свои ноги на тротуарах. Выходит он и не знает — куда направить уволенные свои кости, глаза, ослабевшие от старых газет, что валяются по учрежденьям.

Полководец, разбитый полчищем улиц, пленник прокуренной клетки бара, собиратель глотков и лиц, сигарет и бланков, свидетель крошечных происшествий: у чашки отваливается ручка, — свидетель грязной и мокрой саркомы, пожирающей горемычную кожу ботинок.

Безработный — как те собаки, что мочатся на задворках.

Нередко в его безработную голову приходят мысли, голодные и лобовые: столько хлеба на свете, столько хлеба, и — ни кусочка, чтобы рту его дать работу, столько на свете учреждений и диктатур, и — ни винтовки, чтобы дать работу рукам.

Поэзия для Бразилии

Я звал одного человека. Он был удивительный выдумщик. Он говорил: — Поэзию нужно вырастать из солнца этой страны для этой страны солнца. Немощно то, что делаете ты и твои друзья. Поэзия тоски и недугов — она для слабых, а жизнь полнокровна. Посмотри, как прохожие заметались под хлынувшим ливнем, как вдруг потемнела площадь. Мне жалко поэзию — бледную, анемичную, боящуюся сквозняков а яркого света. Мне хочется больше солнца для твоей малокровной поэзии. Ведь Бразилия — это избыток солнца, ведь Бразилия — это избыток силы. Нужно создать, нужно вырастить поэзию из солнца Бразилии… — Я слушая его иронически и, как мне казалось, невозмутимо. Дождь начинал стихать, а тени — сгущаться. Одна в темнеющей комнате мы какое-то время молча смотрела в окно, на площадь, блестящую от воды. Вот молодая женщина торопливо прошла под зонтом, и стук ее каблуков слился с шуршаньем дождя.

Да и в ночь такую, как эта, убийство — не преступленье. Руки скручены за спиною, на щеке полоса от плети, подгоняют руганью двое, подгоняет прикладом третий.

А какая-то женщина пела вслед ему на краю деревни: — Ты прощай — одна загорюю, ты прощай — одна поседею. Когда вырывают корни, что боли земли больнее!

Увели, увели хлебопашца, и солнце иссушит землю, и женщина станет камнем, и змеями станут стебли.

Уже борозде не раскрыться, и добрых семян не беречь ей, уже не изведать мне муки от ребенка, что мне обещан.

Их ведут но земле изнуренной и изглоданной болью древней, той, которая старит женщин, не носивших дитя во чреве.

Руки скручены за спиною, на щеке полоса от плети; по бокам с винтовками двое, позади с винтовкою третий.

Уже посеребрила седина вершины гор, и в серой дымке зыбкой все тает. Но, беспечна и нежна, природа с просветленною улыбкой

свой неизменный завершает круг. И солнце, нас лучами обещанья пригрев, бледнеет, словно старый друг в минуту неизбежного прощанья.

Как прелесть запоздалая грустна растений и цветов! Они устали. "Я - осень, осень, - шепчет вам она, -" я преисполнена благой печали…

Сменила лето я. В соблазнах женской плоти тебе не станет больше мниться рай… Пришел черед таинственной работе ума. Теперь молчи и размышляй.

(Амадо Нерво)

Вы, в чьем сердце не было скорби по господу богу, а на руках - крови убийства, те, чей разум не потрясен был Вселенной, кто не слышит, как червь трусости неустанно подтачивает нашу душу, кто не знавал ни высочайшей хвалы, ни неизбывного позора;

вы, кто был счастлив в самую меру - без ослепительных озарений, негаданных, ежечасно возможных, кто не задумывался о призрачности Пространства и Времени и полагает, что жизнь ограничена очевидным: закон, брак, любовь и ребенок; кто колосья крадет у разгневанной пашни и невозмутимо разламывает хлеб вымытыми руками;

кто произносит: "светает", - не замирая перед волшебным ирисом зари; кто не сподобился стать просто-напросто нищим или добыть хлеб и кров своими трудами среди разоренья, трущоб, нищеты; кто в бедности не умел отсчитывать дни, не рассуждая, а лишь терпеливо страдая;

те, кто не бился от ужаса в страшных тисках, железных объятиях страсти, те, чья душа не сгорала в темном и чадной огне, - сумрачная, немая, сосуд позора, светильник безмерной жертвенности, - те не постигли страдальческой сути этого имени: ЧЕЛОВЕК.

(Порфирио Барба Хакоб)

Солдаты заводят песню, и песня над вышками реет. Отправившись вслед за песней, я бы, пожалуй, мог выпить улицы добрый глоток или добрый глоток прогулки под звездами вместе с любимой у реки иди где-нибудь в роще, набитой гитарными вздохами. С песней я мог бы, пожалуй, коротать одинокие ночи.

Но теперь я уже никогда не пою, я боюсь даже вспомнить про песню мою; кандалы мне мозоли натерли в горле.

Вечно кто-нибудь жалуется: заключенный, умирающий или бездомный, и волны людского моря где-то за далью дальней, за далью темной; и сгорбленная деревушка - лишь взглядом, без слова, без стона; и в каждой жалобе скорбной жалуются миллионы.

(Андрес Элой Бланко)

Каждый день надзиратель отмеряет нам порции солнца. Через отверстия в крыше получаем мы ломтики солнца. В самые ясные дни, когда солнце себя без удержу тратит, мы, политзаключенные, получаем не больше, чем дает надзиратель. Пять квадратиков - всех наших чувств средоточие - и пять арестантов под ними. Сто других образуют очередь. Солнечные отверстия - окошечки касс на станции небесной железной дороги; чтоб увидать белый свет, больше ста пассажиров ждут, когда им дадут билет. Ясные дни - настоящие праздники света, когда раздают нам квадратики солнца, как галеты.

(Андрес Элой Бланко)

Вся жизнь моя, взглянуть со стороны, - сплошное счастье без единой тени. Но так ли это? Разве не в сравненье с бедой мы радость познавать должны?

Всё ложь, я знаю. Всё пустые сны… Но как удобно в этом сновиденье! Да, жизнь моя - цепочка наслаждений! За эту ложь мне не избыть вины.

И все же к старости, перед чертою меж полнотой земной и пустотою, ужасно понимать, что жизнь лгала.

Так пусть не завершится жизнь кончиной, пусть длится сон, и мнится смерть - невинной забавою, какою жизнь была.

(Мариу ди Андради)

Все пройдет

Все пройдет Перевод Риммы Казаковой Все пройдет… Не будет ни следа на песке, холодном и остылом. Все исчезнет: светлая звезда, золотом прошитая руда, серый сон и слезы в детстве милом.

Все пройдет, не будет ни следа на песке, текучем, как года.

Все пройдет. Пусть сладко дремлет сон на щеке моей, в одно мгновенье с утренней зарей уйдет и он. Все исчезнет: пробужденья стон и ночных фантазий сокровенье.

Все уйдет, и все-таки права эта непонятная тревога… Тайна песни, чуткие слова, ритмы, различимые едва, жажда счастья — к вечности дорога.

Все исчезнет. Но уйдет и боль жизни одинокой, несогретой, потому что люди мы с тобой, и тоска по вечности, любовь, не проходит на планете этой.

Сорок восемь балконов

Сорок восемь балконов у этого дома, И ка все сорок восемь хоть один бы цветок. Что за люди живут в этих серых хоромах, Ароматы земли не пустив на порог.

Строй равняют балконы мышиного цвета, Камень душу гнетет, зажимает в тиски. Неужели стихов здесь не пишут поэты И не плачут невесты от внезапной тоски.

Проживающим здесь неужели не надо, Чтобы вился жасмин и дышал за стеной И цветок за окном как подобие сада Говорил о природе, хотя бы ручной.

Вам растенья чужды, незнакомы вам птицы, Вам, не знающим песен, любви и стихов. Вас обходят дожди, вам не светят зарницы… …Сорок восемь балконов, и все без цветов.

Душа моя - словно колодец с водою зацветшей, где дни в монотонном и важном потоке кружатся, гася бестолковость свою и бессмысленный гомон, где мертвенные в тишине оседают пустоты.

Вода озаряется снизу агонии светом: там радуга тухнет и в черной тени умирает, там слизь прилепилась к безжизненной траурной тине, дыханье которой свечением синим исходит.

Душа моя - словно колодец. Пейзаж задремавший, в воде отражаясь, колышется и исчезает, а ниже, в глубинах, на дне, может, тысячелетье, сны видя о людях, лежит мизантропка-лягушка.

Но вот иногда под влияньем луны отдаленным колодец оденется в смутные чары легенды, и кваканьем тихим внезапно вода огласится, и древнее вечности чувство наполнит колодец.

(Луис Палес-Матос)