Цитаты из книги Крушение мира

«Критики, режиссеры и педагоги – все они были приверженцы древней религии, поклонники муз. Они верили, что красота и гармония могут спасти человечество; где же найти лучший символ, чем миф о греческом певце, который спустился в ад и звуками своего голоса и златострунной лиры укротил фурий и демонов. Рано или поздно среди воспитанников Геллерау (в Швейцарии) объявится новый Орфей, способный заворожить слух, окрылить душу и укротить фурий алчности и злобы. О войнах забудут, - и не только о войнах между государствами, но и о той ожесточенной войне классов, которая раздирает Европу. В школе Далькроза дети состоятельных родителей танцевали бок о бок с детьми из рабочих поселков. В храме, посвященном музам, не было ни классов, ни государств, ни рас; только человечество и его мечта о радости и красоте. Таков был символ веры поклонников искусства в 1913 году; такова была религия, проповедуемая в высоком белом храме на ярко-зеленном лугу. В те счастливые годы нового века цивилизация распространялась стихийно и неудержимо. Сорок два года Европа не знала опустошительных войн, и было очевидно, что любовь и братство нашли путь к сердцам фурий и что Орфей покоряет мир своим неземным голосом и златострунной лирой».

«Орфей сошел в ад. Он стоял с лирой в руках перед фуриями, которые пронизывали его злобными взглядами. Демоническая музыка, бурно выражали их возмущение. «Кто смертный сей, дерзнувший приблизиться к царству ужаса?» Фурии, как известно, существа опасные, а эти так и дрожали от нетерпения, их еле можно было удержать. Ноги их сами собой отрывались от земли, руки тянулись к пришельцу, готовые схватить его и растерзать. Музыка в неистовом presto оглушительно бушевала, увлекая в своем движении обитателей ада». … Певец пропел свою повесть. Он потерял Эвридику, возлюбленную супругу, она где-то здесь, в этом царстве мрака, и он должен освободить ее. Струны его лиры сладко пели, и наконец даже самые очерствелые сердца смягчились. Это была победа любви над злобой, красоты и гармонии над силами тьмы, осаждающими со всех сторон человеческую жизнь».

«Охотились за королем знаменитостей, который обещал присутствовать … Наконец … нашли его. ..Многие … медленно приходили мимо, напрягая слух в надежде поймать налету какой-нибудь перл остроумия или мудрости, потом останавливались в некотором отдалении и украдкой разглядывали его. Борода совсем золотая. … Королю знаменитостей было тогда за пятьдесят; ветер, проносившийся над лужайкой перед театром, трепал его бороду. Он был высок и худощав, глаза у него были веселые, как колокольчики, а зубы – белоснежные, как лепестки ромашки. На нем был коричневый костюм с искрой, и когда он отказывал голову и смеялся – а делал он это при каждой своей шутке, - все цветы на зеленой лужайке, казалось, пускались в пляс».

«На всех заседаниях конференции маленькие японские делегаты, вежливые и непроницаемые, сидели и внимательно слушали, а сами помалкивали. Они, было, попытались внести в устав Лиги Наций особую поправку касательно «равенства рас», целью которой было открыть доступ японцам в Калифорнию и Австралию. Когда эта поправка провалилась, они продолжали спокойно сидеть, слушать и выжидать, а попутно изучали каждого делегата в отдельности и разузнавали о нем всю подноготную. Кто действительно, непреклонен, а кого можно умаслить, и кому можно втереть очки? Японцы захватили богатую китайскую провинцию Шальдун и не намеревались ее отдавать. Поколебать их могла бы только угроза войны с какой-нибудь державой. И они присматривались и соображали: грозит им война или не грозит? Американские консультанты с тревогой ждали, как разрешится этот вопрос. Если японцы поставят на своём, это будет значить, что Четырнадцать пунктов пошли насмарку. Терпеливые, неизменно улыбающиеся китайские делегаты, подобно сонму приведений, блуждали в коридорах отеля «Крийон», присутствуя мыслью и духом даже тогда, когда отсутствовали телом. Заступится ли за них «мистер Вильсон» или нет?».

«Местом действия был избран Зеркальный зал Версальского дворца, где сорок восемь лет тому назад победоносная Германской империи и принудила французов подписать позорный мир, по которому Эльзас-Лотарингия отходила к немцам. Теперь счастье обернулось против них, и двое расстроенных посланцев должны были среди великой помпы и трубных звуков скрепить своей подписью документ, согласно которому вся ответственность за мировую войну возлагалась на Германию. Присутствовать на церемонии могло не больше тысячи человек, и Ланни не был в числе избранных. Он утешал себя тем, что уже навидался таких церемоний, хватит на всю жизнь. Ему больше не доставляло никакого удовольствия глазеть на важных пожилых джентльменов, которых камердинеры только что перед тем отутюжили и начистили от носков лакированных ботинок до донышка шелковых цилиндров. Техаский полковник тоже возлагал на себя этот атрибут высоко торжественности во всех случаях, когда это требовалось этикетом, но он приносил с собой в бумажном мешке техасскую широкополую шляпу, и как только заканчивалась церемония, сменял головной убор. Более потешного зрелища парижане не видали с тех дней, когда доктор Франклин без парика разгуливал по парижским улицам».

«Жестокая койка в углу всем своем видом свидетельствовала о том, что у Ланни в этом приюте скорби имелись многочисленные предшественники. В порядке развлечения он мог обратиться к собственным мыслям, бесконечно теснившимся у него в мозгу, унылым, как звон за хлопнувшейся железной двери. В этом звуке было что-то неотвратимое и похоронное. В воображении Ланни промелькнули мелодраматические кадры из виденных им кинокартин, где герой стоит перед выстроившимся взводом солдат с ружьями на изготовку, а его спасители в это время скачут галопом на резвых конях или сломя голову несутся на автомобилях. На экранах они всегда поспевали в последнюю секунду перед тем, как солдатам полагалось спустить курок, но в жизни, говорят, бывает и иначе».

«Все эти красные, с которыми ты водишься, - ну, язык у них, наверное, неплохо подвешен, получше чем у порядочных людей. Но сообрази сам, что у них может быть на уме … У тебя есть деньги и ты доверчив – легкая добыча для них, только руку протянуть! … Так вот подумай и реши: согласен ты, чтобы тебя заставляли плясать под чужую дудку, - разыграли тебя как по нотам, да еще посмеялись бы над дурачком! Что ты для них? Паразит, сын Роберта Бэдда, капиталиста, кровососа, торговца смертью. Неужели тебе не понятно, что ты воплощаешь в себе все, что они ненавидят и стремятся уничтожить!».