Избранное

"Одержимые", точнее "Бесы" Федора Достоевского. Русский мастер, как никто другой, проник в лабиринты славянской души.

Стихи задевают нас когда в них угадываешь желание, а не отчет о случившемся.

Документы – это слова. Мне документы ни к чему.

А что касается истории... Была еще одна война, и почти с теми же участниками. Франция немедленно капитулировала, Англия и Америка сражались с немецким диктатором, по имени Гитлер.

Отец все посмеивается над религией. Вчера вечером сказал, что Иисус - вроде наших гаучо: те тоже не хотят оскандалиться, а потому выражаются намеками.

Наша встреча была невероятной, и мы , говоря начистоту, оказались к ней не готовы.

«Вчерашний человек - уже не тот, что сегодняшний»...

Отец, по обычаю, издевается над религией. Вчера вечером он сказал, что Иисус, подобно нашим гаучо, не любил попадать впросак и поэтому предпочитал выражаться иносказательно.

Друг Билла Гаррет, шериф, потом подстреливший его, однажды заметил: «Я настойчиво упражнялся в меткости, убивая буйволов». – «Я упражнялся еще настойчивее, убивая людей», – мягко заметил Билл.

...время не делится на дни, как состояние - на сентаво или песо: все песо одинаковы, тогда как любой день, а то и любой час - иные.

Как сделать правдоподобным поступок, в который почти не верит та, что совершила его?

Если не брать неумолимых страниц Истории, памятные события в жизни обходятся, как правило, без памятных фраз.

Твои массы угнетенных и отверженных, - отозвался я, - попросту абстракция. Если на свете кто и существует, то лишь отдельные люди.

— Вы мне не верите? — бормотал он, — Или не видите у меня на лице эту печать моего бесчестья? Я намеренно запутывал свой рассказ, чтобы вы дослушали его до конца. Я предал человека, спасшего мне жизнь, я — Винсент Мун. А теперь презирайте меня.

[Тра́пани:]

— [...] все толкуешь о временах головорезов. Откуда тебе-то, Борхес, знать о головорезах?

[...]

— Я изучал документы.

[...]

— Документы — это слова. Мне документы ни к чему. Я знаю самих этих людей...

Не знаю, кто из нас обоих пишет эту страницу.

...жизнь моя — сплошное бегство, и я утрачиваю все и обращаю все в забвение или в того, другого.

Мне же надо быть Борхесом, а не собой (если вообще я был кем-то), но в его книгах я теперь себя вижу реже, чем во многих других или в искусном звучании гитары.

Я живу, я стараюсь жить, чтобы Борхес мог сочинять свои книги, а эти книги меня оправдывают.

Рвать деньги грешно, все равно что бросать хлеб на землю; сделав это, Эмма тут же почувствовала раскаяние.