Государевы конюхи

Скоро Приказом тайных дел малых детей пугать начнут!

Редко бывает, чтобы уродина была дурочкой незлобивой.

Как и всякий православный человек, он знал, что мужских имен в святцах превеликое множество, такие попадаются, что натощак и не выговоришь, а коли выговоришь, как-то неловко содеется – Варипсав, скажем, или Бидзин, или Екдикий, или Евпл, или Евсхимон.

Зазорные девки умели грусть-тоску разгонять, и знали они, кому грубоватое словцо годится, а кому вынь да положь тонкое душевное понимание.

Он еще не знал, как хочется есть сильному человеку после сильной встряски.

Дураков, влюбленных и пьяных сам Бог бережет.

Коли Господь посылает спасение – брать нужно с благодарностью.

– Господь велел и за обидчика молиться. Тем соберешь горящие уголья на его голову.
– Батюшка! А как же молиться, коли знаешь, что уголья вымаливаешь? Что доброго в такой молитве?

И пригулянное чадо спасение обрящет, коли мать будет умна.

Праведность на простого человека нападала обыкновенно в те годы, когда дети выращены, поставлены на ноги, все сыновья женаты, все дочери выданы замуж, и есть кому прокормить на старости лет. Тогда посадские бабы делались яростными богомолками, а мужики, поразмыслив, могли и постриг принять…

Если все службы выстаивать, и на кусок хлеба себе не заработаешь, а голодное брюхо мало склонно к наставлениям.

Годы были еще не те, чтобы вовсю начать замаливать грехи.

Мужик умён – пить волён, мужик глуп – пропьет и тулуп!

Федор Михайлович ратовал за справедливость, но не представлял, каково ее вершить своими руками. И то – те ученые книжники, с которыми он дружился и ставил их за образец, те мудрые святые отцы, беспристрастно и праведно именем Божьим разрешавшие любые споры, не имели у себя под боком сварливый княжеский род и не должны были учитывать тысячи всяких придворных загогулин и выкрутасов.

Бывает баба – дура дурой, а вдруг такое брякнет – словно сквозь стенку на другом конце Москву увидеть умудрилась…

Не привык он к человеческому добру, ну так и незачем, видно, было привыкать! Ласка – она вещь опасная.

А ведь для подьячего почерк — первое дело. Ну, ещё ум, но насчёт своего ума Стенька не сомневался, опять же — ум глубоко в башке упрятан, а почерк-то — на виду...

Это была такая баба, что вдвоём обнимать надо. Должно быть, за дородство её и взяли мамкой к новорожденной княжне — пышная мамка дому украшение!

Дед, услыхав такую новость,высказался внятно и кратко, одна беда - матерно.

Так и стояли они - словно бы в обнимку, кум да кума, да только не любовь была между ними, а четыре смерти неведомо ради чего...