Цитаты из книги Хмель

Она поразила меня своей непосредственностью. Если она, как её считают, психическая, то каковы же мы, нормальные? Её можно видеть всю, и она не считает нужным срывать свои мысли и чувства. А мы, я лично, живу, как кресло в чехле: сам чехол чистый, выстиранный, а под чехлом пыль и грязь. Я прячу свои мысли, она их держит на ладони. Она обнажённая, а мы, я лично, в панцире условностей, недомолвок. Может быть, она из будущего? Действительно, из "пяти мер жизни"?

Жизнь, как и река, - с истоком и устьем.
У каждого - своя река. У одного - извилистая, петлистая, с мелководьем на перекатах, так что не плыть, а брести приходится; у другого - бурливая, клокочущая, несущая воды с такой яростью, будто она накопила силы, чтоб пролететь сто тысяч вёрст, и вдруг встречается с другой рекой, теряет стремительность, шумливость, и начинается спокойное движение вперёд, к устью.

Та секунда, что на часах, уже не наша, она канула в вечность. И что-то в тебе, во мне, во всей вселенной ушло безвозвратно в вечность. Но кто сумеет ответить, что же ушло? А что возродилось? По закону физики, ничто не исчезает бесследно.

Везде, везде насильники с оружием. И люди кругом немые, точно камни. Гонят их в цепях, сажают в тюрьмы, мучают на каторгах, и они идут, идут по России, гремят цепями и молчат. Вечно молчат. Долго ли они будут молчать? И царь на престоле сидит в крови, и жандармы в крови, и люди все терпят, терпят, и молчат, как мыши.

Всякая жестокость, как щитом, укрывается отечеством, народом, подразумевая под народом малую кучу злодеев, дорвавшихся до жирного пирога.

Шина Жестокости, все и вся подчиняет единому намерению: подавить Слово, Мысль, Желание и все человеческое в человеке.

Старая сука. Сам себя навеличивает либералом.
– Либералом?
– Вот-вот. А что это за фигура, «либерал»?
– Добрый, значит. В драку не лезет и драку не начинает. Со стороны смотрит и судит: как нехорошо друг другу морду бить, не по-христиански, говорит.

Господь простит! Хоть мать убей, хоть отца иди зарежь – все простит. Да люди не простят, Михайла. Веровать надо в людей, а не в Бога. Не Бог сотворил человека, а сам человек себя сотворил, чтобы жить на земле господином. Такоже было, думаю. Зло и добро в людях пребывает, а не на небе у Бога.

Плечом к плечу – легче жить.

Не посконью повязывают судьбы, а страданием и горем.
И чем тяжелее горе, тем крепче узы людей.

Как же так? Одни живут вольно, походя не крестят лоб, не творят всенощных служб и не думают, что они великие грешники и что им уготована геенна огненна; другие сами себя терзают, носят вериги, орут о спасении. А от кого спасаться?

Да когда же настанет на святой Руси конец несносной тирании? Или так на веки вечные: холопы – под барином, барин – под царем, царь – под Богом? И деться от этой неволи некуда!

Море, оно хоша и шумное, а бессловесное. Заглотит, и аминь не успеешь отдать.

Пустынна ты под тиранией венценосца, ох как пустынна! Одни сами себя гонят в безлюдье, куда-то в дебри на Енисей, другие идут на каторгу, третьи в поте лица своего добывают хлеб насущный и кормят царскую челядь, а сами живут впроголодь. И терпят, терпят! Доколе же ходить в ярме? Доколе?!»

Земля-то велика, да люди текучие

Если ты потерял отца - это большая потеря. Но если ты потерял желание драться за счастье народа - ты потерял все!

Жестокость подавила людей, стёрла лица, носы, улыбки - и все, все! Вы не видели, как зерно перемалывают в муку. А я видела. Течёт зерно в желоб в верхнем жернове, а потом течёт мука в мешок. Белая или серая. Если из обойной пшеницы - белая крупчатка. Так и все насильники - жандармы, казаки, войско - перемалывают безоружных людей в серую или белую муку. Интеллигентных - в белую муку, а простой людей - в серую. Разве это не страшно?