Цитаты из книги Числа

Русский язык действительно был могуч – он делал возможным маневр, соединявший в себе полную обнаженность с абсолютной маскировкой.

Понимаешь, – сказал он, – страна долгое время производила гораздо больше политики, чем требуется для внутреннего рынка. А время такое, что не очень понятно, чем этим политикам заниматься и на кой они вообще нужны. С другой стороны, без политики тоже нельзя. Это как культура там или футбол – убери, и сразу будет чего-то не хватать.

зло - это зеркальное отражение добра.

Разве может народ, чей горизонт так бесконечен, как Евразийская равнина, не быть великим и не мечтать о величии?

Слушая доктора, гадающего, где и чем он мог отравиться, Степа чувствовал, что мог бы многое рассказать о том, как действует самый страшный на земле яд – ум.

Мюс хорошо понимала, что требуется от бизнесмена в России – быть немного вором, немного юристом и немного светским человеком.

Но в постиндустриальную эпоху главным становится не потребление материальных предметов, а потребление образов, поскольку образы обладают гораздо большей капиталоемкостью.

Шагать по жизни рядом с таким уязвимым человеком означало бы сделаться уязвимым самому.

Под их обложками догорал закат эпохи, которая представлялась современникам такой бесчеловечно-жестокой и хищной, а была на самом деле такой наивной, жалкой и простодушной – как всегда в истории.

Ветер смерти, подувший совсем рядом, временно сделал его смелым человеком – он понял, что боялся не того, чего следовало, и, как часто бывает, до следующего сильного испуга перестал бояться чего бы то ни было вообще.

Ярко синело свежевымытое небо, и даже асфальт лучился какой-то непонятной пыльной радостью.

Если ты сам не видишь прямо сейчас, – сказала она, – кто и когда тебе объяснит?

В воздухе пахло порохом, кровью, вечностью и свободой.

Довольный, что развлек шефа, шофер засмеялся.

Но было еще одно слово, которое Степа ясно понимал. Куда более важное и значительное слово, чем все, что волновало Джанис Джоплин. Это было само имя «McGee». Его певца выкрикивала, как глагол в повелительном наклонении: «Моги! Моги! Моги-и-и», отчего в песне появлялось что-то ницшеанское. Степа подумал о том, что ему сейчас предстоит. Это было, конечно, неподъемно. Но по сравнению с другими вариантами грядущего этот был сказкой. – Моги, Степа, – прошептал он себе. – Ох, лучше моги…

…место, где мы находимся, дорогие радиослушатели, и есть третий Рим!

Вернувшись в зал, он заказал чашку кофе и выпил ее у стойки, разглядывая артефакт советских времен – огромную чеканку, изображающую грустного витязя с луком в руке и поверженную стрелой лань. – Чего так морщитесь? – спросила буфетчица. – Кофе наш не нравится? Или картина? – Зуб болит, – соврал Степа.

Теперь не оставалось ничего иного, кроме как полагаться на приметы.

С числами все было ясно до тошноты. И с людьми тоже.