Суер-Выер. Пергамент

Правы все мы, так или иначе воспринимающие букву-звук, для кого она - среднего, для кого - женского, для кого - мужского рода. В этом истина. Каждая буква несёт в себе единство трёх родов, триединство. Все три рода в одной букв! Поэтому-то каждая буква - гениальна!

Тёмный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана.

Матросы завороженно смотрели на это произведение искусства, слегка ослеплённые блеском особо сверкающих розенталей.

– Штопать носки! – воскликнул Суер. – Да кто же согласится на такой смысл жизни?!?!
– Есть люди… штопают, – задумался Пахомыч, вспоминая, видно, родное Подмосковье

Кстати, этот человек богаче меня. При наличии деревянной, вырезанной, скорей всего, из жимолости, руки, у него имеется и две других: левая и правая.

Отнять со дна грузилы и якоря. Подымите также чугунную рельсу, которую мы скидывали для усиления груза, а ту тыщепудовую гирю, которая усиливала рельсу, хрен с ней, можете не подымать!

– В конце концов, капитан, это начинает утомлять, – говорил старпом, когда мы все собрались в кают-компании на послеполуденный спиричуэлс.

– Многие личности в четвёртом измерении теряют лицо, – послышалось меж тем из окна, – их портит лёгкая жизнь, вседоступность и ненаказуемость, шалые деньги…

Мы метали и метали лассо, но находчивый матрос всякий раз нырял, и наш адский аркан приносил лишь медуз и электрических скатов. Правда, на семьдесят четвёртом броске притащил он и тарелочку горячих щей с профитролями.

Когда он не появлялся в кают-компании на наших вечерних приёмах корвалолу, мы оправдывали его

Линия холмов, отороченная серпилиями пальм, впадины лагун, обрамлённые грубоидальными ромбодендронами, перистые гармоники дюн, укороченные кабанчиками вокабул, – вот краткий перечень мировоззрения, которое открылось нам с «Лавра», когда мы подходили к острову тёплых щенков.

— Это горит танкер «Кентукки», сэр, – докладывал капитану механик Семёнов. – Надо держаться в стороне.

Но никакого танкера, к сожалению, не горело.

– Свинец! – сказал князь. – Это – свинец. У нас такие сразу превращаются в свинец или уж в ртуть. Ха-ха-ха! Мы их так и зовем – свины и рты.

А здесь нету ничего – только бодрость и пустота.
– А это тоже не мало, – отвечал капитан. – Бодрость и пустота – целая философия. К тому же пустота, наполненная бодростью, это не совсем чистая пустота, это пустота взбодренная.
– Извините, сэр, – возразил я, – но на хрена мне бодрость в абсолютной пустоте? В пустоте я и без бодрости хорош. Бодрость всегда хочется к чему -нибудь применить.

Чудовищный жар охватил наши татуировки.

Мы падали в бездну наслаждений и старались эту бездну углубить, расширить и благоустроить. В конце концов нам удалось создать очень и очень приличную бездну наслаждений, и только к закату мы начали из неё потихоньку выбираться.

Если капитан хотел кого-то наказать, он ссылал куда-нибудь на сенокос или на уборку картофеля именно за Бизань, а если этого ему казалось мало, ставил тогда за Бизанью дополнительную мачту - Рязань, а если уж не хватало и Рязани, ничего не поделаешь - Сызрань.

- Как-то неловко, сэр, - сказал я. - Ваше слово - честное капитанское! Обман! Это нас унижает!

• Извини, друг, - сказал Суер-Выер, - как ты меня сейчас назвал?
• Я назвал вас "сэр", кэп.
• Так вот, в первую очередь я - сэр, а уж потом - кэп. Ещё одно честное слово - слово сэра - у меня осталось в запасе.

Подумаешь, ерунда: кто ищет, тот всегда найдет. Он знает, что ищет, и находит это. Для меня эта пословица устарела. Я - ничего не ищу, я только нахожу!