Высокая вода венецианцев

Человек, чуждый всякому сантименту, она всегда легко и сладостно плакала над судьбой своего народа. Привыкла к этому своему — как считала — генному рефлексу, всегда ощущала упрямую принадлежность, смиренно несла в себе признаки рода и, со свойственной ее народу мнительностью, внимательно вслушивалась в себя, в ревнивый ток неугасимой крови… Сейчас же плакала легко и вдохновенно потому еще, что наткнулась на свою фамилию, достаточно, впрочем, распространенную, в правильном, первоначальном ее написании — Лурия. Франческо Фульвио Лурия, неизвестная, обрубленная веточка разветвленного по странам могучего древнего клана… Наверняка родственник, у них в роду тоже тянулась ниточка имени Вульф. И их с Антошей дед, известный нейрохирург, тот самый, что после смерти молодой жены взял в дом простую русскую женщину, Риту, — и он носил имя Вульф… И если б у тебя был сын… Господи, что ж тут плакать, когда все–все скоро станет понятно, когда совсем скоро ты станешь для всех них своей…

Они сидели на постели друг против друга, в одинаковых позах, и ей казалось, что это Антоше она рассказывает все содержание своей жизни за прошедшие без него годы. И он внимательно слушал, хмуря свои густые брови…

— Ну, так вот, — объясняла она, — беру клетки, пораженные раком, добавляю иммунотоксины, клетки умирают. И тогда мы в лаборатории говорим друг другу: “Все хорошо, они умирают”… Такая у нас поговорка…

— Так ты с твоими друзьями победила эту страшную болезнь? — спросил он с мальчишеским интересом.

— Пока нет… Хотя на этом пути уже много сделано, много… Понимаешь, каждая решеная проблема порождает новый вопрос. Море вопросов… Но… рано или поздно… нет, скоро, конечно, скоро! — мы скрутим рак, как скрутили чуму, холеру, туберкулез… — и повторила жестко: — Мы скрутим его!

... — Я вам факсовать буду, — пообещала она, когда водитель маршрутки уже вызванивал ее вниз, к подъезду, — р–романтические эпистолярии...

— Ты что, и телефона не оставишь? — спросила дочь с явной уже тревогой.

Тогда она чмокнула своего единственного ребенка, что случалось крайне редко, и сказала:

— Вот дура, кто ж в таких случаях телефон оставляет!

Дочь внимательно смотрела на нее.

— Но ты отца–то, надеюсь, не бросишь? — спросила она, кривой усмешкой демонстрируя свойский — как бы — юморок. На самом деле совершенно была обескуражена ситуацией.

Ничего, ничего. Лучше так, чем...

— Может, и брошу! — задорно крикнула она, садясь в такси и захлопывая дверцу.

И уже внутри, откинувшись на сиденье, расслабив лицо: брошу, милые. Я всех вас скоро брошу.

По тому, как руке стало жарко (солнце переместилось влево), она поняла, что сидит так, по–видимому, уже долго, рассматривая свою загорелую щиколотку сквозь припыленную плетенку босоножки. Лак на ногтях пооблупился, надо бы снять и покрыть свежим. Она положила ладонь на эту — свою и как бы уже не совсем свою (а чью еще? что за новый хозяин объявился вдруг в ее, целиком ей принадлежащем, теле?) — тонкую щиколотку еще молодой женщины. Да–да, тридцать девять, хороший возраст... Хороший возраст для неконтролированного деления раковых клеток.

"Дорогие Миши–Маши! — писала она. — Не будем мелочиться: я в Венеции... Хожу по улицам с русским путеводителем, купленным на вокзале в Милане. Переведен чудовищно, смешно читать, перевраны все названия, имена художников и исторических деятелей. А сезонное наводнение, в которое я просто обязана по времени угодить, переведено буквально с "аква альта" как "высокая вода венецианцев". И все это прекрасно. Гостиница чудесная, обшарпанная, затрапезная, в моем распоряжении два патрицианских танцевальных зала — вероятно, в сезон номер предоставляется труппе аргентинского варьете или многодетной семье какого–нибудь бруклинского страхового агента, только этим я объясняю наличие двух (!) умывальников в ванной.

По утрам безмолвный тайландский дракон с базедовой болезнью подает мне сухой круассан с чашкой — не буду хаять — приличного кофе.

Как всегда, в спешке забыт фотоаппарат и, как всегда, купить здесь новый — не хватает пороху... Вот и не останется памяти..."