Высокая вода венецианцев

Человек, чуждый всякому сантименту, она всегда легко и сладостно плакала над судьбой своего народа. Привыкла к этому своему — как считала — генному рефлексу, всегда ощущала упрямую принадлежность, смиренно несла в себе признаки рода и, со свойственной ее народу мнительностью, внимательно вслушивалась в себя, в ревнивый ток неугасимой крови… Сейчас же плакала легко и вдохновенно потому еще, что наткнулась на свою фамилию, достаточно, впрочем, распространенную, в правильном, первоначальном ее написании — Лурия. Франческо Фульвио Лурия, неизвестная, обрубленная веточка разветвленного по странам могучего древнего клана… Наверняка родственник, у них в роду тоже тянулась ниточка имени Вульф. И их с Антошей дед, известный нейрохирург, тот самый, что после смерти молодой жены взял в дом простую русскую женщину, Риту, — и он носил имя Вульф… И если б у тебя был сын… Господи, что ж тут плакать, когда все–все скоро станет понятно, когда совсем скоро ты станешь для всех них своей…

Они сидели на постели друг против друга, в одинаковых позах, и ей казалось, что это Антоше она рассказывает все содержание своей жизни за прошедшие без него годы. И он внимательно слушал, хмуря свои густые брови…

— Ну, так вот, — объясняла она, — беру клетки, пораженные раком, добавляю иммунотоксины, клетки умирают. И тогда мы в лаборатории говорим друг другу: “Все хорошо, они умирают”… Такая у нас поговорка…

— Так ты с твоими друзьями победила эту страшную болезнь? — спросил он с мальчишеским интересом.

— Пока нет… Хотя на этом пути уже много сделано, много… Понимаешь, каждая решеная проблема порождает новый вопрос. Море вопросов… Но… рано или поздно… нет, скоро, конечно, скоро! — мы скрутим рак, как скрутили чуму, холеру, туберкулез… — и повторила жестко: — Мы скрутим его!

... — Я вам факсовать буду, — пообещала она, когда водитель маршрутки уже вызванивал ее вниз, к подъезду, — р–романтические эпистолярии...

— Ты что, и телефона не оставишь? — спросила дочь с явной уже тревогой.

Тогда она чмокнула своего единственного ребенка, что случалось крайне редко, и сказала:

— Вот дура, кто ж в таких случаях телефон оставляет!

Дочь внимательно смотрела на нее.

— Но ты отца–то, надеюсь, не бросишь? — спросила она, кривой усмешкой демонстрируя свойский — как бы — юморок. На самом деле совершенно была обескуражена ситуацией.

Ничего, ничего. Лучше так, чем...

— Может, и брошу! — задорно крикнула она, садясь в такси и захлопывая дверцу.

И уже внутри, откинувшись на сиденье, расслабив лицо: брошу, милые. Я всех вас скоро брошу.