История одного города

... бывали ли в истории примеры, чтобы люди распоряжались, вели войны и заключали трактаты, имея на плечах порожний сосуд?

Просто он был, — поясняет летописец, — так просто, что даже после стольких бедствий простоты своей не оставил.

Не скажешь, что тут горит, что плачет, что страдает, тут всё горит, всё плачет, всё страдает... Даже стонов отдельных не слышно.

По-видимому, эта женщина представляла собой тип той сладкой русской красавицы, при взгляде на которую человек не загорается страстью, но чувствует, что всё его существо потихоньку тает.

издатель "Летописи" мог разобрать лишь следующее: "имея не малый рост... подавал твёрдую надежду, что... Но объят ужасом... не мог сего выполнить... Вспоминая, всю жизнь грустил..."

Первым действием в сем смысле должен быть суровый вид, от коего обыватели мгновенно пали бы на колени. При сем: речь должна быть отрывистая, взор обещающий дальнейшие распоряжения, походка неровная, как бы судорожная

.

стало всем ясно, что "просвещение" полезно только тогда, когда оно имеет характер непросвещенный. Бородавкин получил бумагу, в которой ему рекомендовалось: "По случаю известного вам происшествия извольте прилежно смотреть, дабы неисправимое сие зло искореняемо было без всякого упущения".

Что без "старанья " не обойдешься — это одинаково сознавалось всеми; но всякому казалось не в пример удобнее, чтобы за него "старался" кто-нибудь другой.

Беневоленский был не столько честолюбец, сколько добросердечный доктринер, которому казалось предосудительным даже утереть себе нос, если в законах не формулировано ясно, что "всякий имеющий надобность утереть свой нос — да утрет".

На другой день пожар уничтожился сам собою, вследствие недостатка питания.

Обыкновенно он ничего порядком не разъяснял, а делал известными свои желания посредством прокламаций, которые секретно, по ночам, наклеивались на угловых домах всех улиц. Прокламации писались в духе нынешних объявлений от магазина Кача, причем крупными буквами печатались слова совершенно несущественные, а все существенное изображалось самым мелким шрифтом. 

В первый раз бригадир понял, что любовь народная есть сила, заключающая в себе нечто съедобное.

«Он» даст какое-то счастие! «Он» скажет им: я вас разорил и оглушил, а теперь позволю вам быть счастливыми! И они выслушают эту речь хладнокровно! они воспользуются его дозволением и будут счастливы! Позор!!!

Когда он разрушал, боролся со стихиями, предавал огню и мечу, еще могло казаться, что в нем олицетворяется что-то громадное, какая-то всепокоряющая сила, которая, независимо от своего содержания, может поражать воображение; теперь, когда он лежал поверженный и изнеможенный, когда ни на ком не тяготел его, исполненный бесстыжества, взор, делалось ясным, что это «громадное», это «всепокоряющее» — не что иное, как идиотство, не нашедшее себе границ.

Не пошли ему (Фердыщенко) впрок ни уроки прошлого, ни упрёки собственной совести, явственно предупреждавшей распалившегося старца, что не ему придётся расплачиваться за свои грехи, а всё тем же неповинным глуповцам.

Об одеждах своих она (Домашка) не заботилась, как будто инстинктивно чувствовала, что сила её не в цветных сарафанах, а в той неистощимой струе молодого бесстыжества, которое неудержимо прорывалось во всяком её движении.

С одной стороны, он чувствовал, что ему делать нечего; с другой стороны, тоже чувствовал - что ничего не делать нельзя.