Отзывы о книге Хихимора

Колосья подкосило колесо, Эх, да ехали да мужики да на телеге, Эх, да ехали, да пили кюрасо... Со стихами Глазкова я познакомилась в старшей школе, и с этого вечера всё изменилось. То есть формально не изменилось ничего. Я, подобно любой сельской девочке, снящей сны о чём-то большем, исправно млела над ахматовским "Бухты изрезали низкий берег, Все паруса убежали в море...", страшно сказать, аж Гумилёвым зачитывалась, но мой мир был не миром Гумилёва или Ахматовой. Я существовала во вселенной Н. Глазкова и знала это наверное. Серебряный век был профессорской квартирой, куда младую пейзанку пускают повосхищаться и следят, вымыла ли она руки и надела ли тапочки, простите за сравнение. Поэзия Глазкова была... С бокальчиком чокается бокальчик, В бокальчиках пиво пенится. Весь подвальчик-ресторанчик Как огромная пепельница, У которой стенки гулки. Водка тоже не вода. Наши души, как окурки, Богом брошены туда.

Самое главное, я совершенно не представляю, как это анализировать. Стихи Глазкова существуют вне школьных правил анализа, предписывающих раскрыть тему, перечислить фигуры речи, выразительные приёмы и техники. Глазков - поэт антишкольный и антиучебный: "Ибо умный научится без меня, А дурак ничему не научится..." Его работа - едва ли не лучший пример того, что стихотворение не есть красивость, вычурность, унесение в лучшие миры на крыльях эльфов, цвельфов и сифилид (c) Владимир Маяковский. Все эти тропы, метафоры и прочие разные синекдохи из признаков избранничества обращались тем, чем, собственно, и являются: мнемоническими приёмами: Зачем нужны стихи? Кому какая польза От ритма, рифм и прочих пустяков? А вы попробуйте запомнить столько прозы, Сколько на память знаете стихов!

Стихотворение не есть уход от реальности. Оно есть создаваемая реальность. Данная в ощущении. Притом данная весьма недвусмысленно: Был снег и дождь, и снег с дождём, И ветер выл в трубе. От армии освобождён Я по статье 3-Б. Вздымался над закатом дым, И было как пожар, А я всё шёл ко всем святым И не соображал.

3-Б тогда была статья психиатрическая. Глазков был алкоголик, безумец и пророк. Часто цитируется его строфа 1941 года: Гитлер убьёт самого себя, Явятся дни ины. Будет девятое сентября Последней датой войны.

Если контаминация 9 мая и 3 сентября, несколько лет отмечавшегося в СССР как государственный праздник, не убеждает, то читаем дальше: Господи! Вступися за Советы, Охрани страну от "высших рас", Потому что все Твои заветы Гитлер нарушает чаще нас. Оглуши фашистов нашей глушью, А мелькнула чтобы новизна, Порази врагов таким оружьем, Враг которого ещё не знал.

Вот и думайте. Собственно, Глазков тем меня и привлекает, что у него никогда нельзя (и не надо!) разобрать, серьёзен он или ёрничает, искренне говорит или, как Шиш Московский: "а это, дяденька, для рифмы". Рассказывают, что он был неистощимый импровизатор. Однажды у него спросили, что такое омофон. Ответ последовал в ту же секунду: "На диване - Надя Ваню".И сразу возникает мысль: если столь далёкие понятия так неразрывны в рифме, то значит, они того же порядка и так же немыслимы друг без друга, как кровь с любовью.

Мне наплевать, как ни томись мы, На дебри воплей и оваций. Суть подлинного оптимизма - В любой трясине целоваться.

Поглядеть велит сам Бог нам На сирень перед окном, Потому что передОхнем, Если не передохнЁм! Все цветочки полевые Свои части половые Выставляют напоказ. Всё у них не как у нас!

Ну и уж совсем классическое: Слава - шкура барабана, Каждый колоти в неё, А история покажет, Кто дегенеративнее!

Да что я тут рекламирую, вы обязательно знаете поэта Николая Глазкова. Официантки как трамваи, когда их ждёшь, то не идут... Или зацитированное, а спроси того, кто цитирует, редко получишь правильный ответ: Я на мир взираю из-под столика, Век двадцатый - век необычайный. Чем столетье интересней для историка, Тем для современника печальней!

А вообще странно и непонятно. Почему взгляд из-под столика оказался в конечном счёте вернее, чище и ироничнее, чем все эти бесчисленные орлиные взоры с поднебесья? Впрочем, в поднебесье Глазков тоже бывал, но не по-орлиному, не по-уверенному, не по-хищному.

Да, летающий мужик Ефим у Тарковского - это тоже Глазков. Вот так я представляю себе нашу Россию.