Цитаты из книги На путях к термидору

У Краевского была сильная «рука» в партии, некто Халявский, тоже сапожник по профессии, чрезвычайно гордившийся тем, что заразил сифилисом половину машинисток, работавших в Центральном Комитете партии Украины. Одна из его жертв, талантливая девушка, Аг-несса Солнцева, инструктор женского отдела, сошла с ума. Халявский был застрелен в 1925 году на охоте одной из своих жертв.

После работы в отделе снабжения Краевский короткое время работал в ЧК. Там он отличался таким садизмом, что его вынуждены были убрать, но с повышением, назначив членом коллегии Наркомзема. В этой должности он ознаменовал свою деятельность грандиозной панамой в управлении совхозами, но снова, благодаря Халявскому, отделался только снятием с должности и вскоре был послан в Нью-Йорк членом правления Амторга, а оттуда в Аргентину, представителем южноамериканского отделения Амторга.

Американская коммунистическая партия не сумела мобилизовать вокруг себя широких масс недовольных. В частности, она «прозевала» президентскую кампанию 1925 года, не привлекла к себе негритянские массы, не сумела углубить и направить в революционное русло фермеров.

Американский пролетариат умело заражается мелкобуржуазными стимулами накопления привязывается к своим акциям, собственным домикам, автомобилям. Когда наши американские товарищи указывают на это, они, конечно, правы.

Но они забывают о существовании в Соединенных Штатах огромных кадров недовольных. Чего стоят двенадцать миллионов негров! А два миллиона безработных! А бунтующие фермеры!..

Негры стоят почти совершенно вне нашего влияния, а между тем негритянский вопрос мог бы сыграть такую же роль, как аграрный вопрос в российской революции.

В 1926 году Политбюро вынесло специальную резолюцию по американскому вопросу, признав необходимым усилить работу по восстановлению отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

Некоторые члены Политбюро, разделявшие теорию Троцкого о бурном нарастании американо-европейских антагонизмов, лелеяли надежду, что Соединенные Штаты так же попробуют наказать большевизмом Европу, как это проделал в свое время Людендорф по отношению к Антанте.

Поэтому решено было проявить максимальную уступчивость, согласиться на уплату Соединенным Штатам русского долга, полностью возместить американцам за национализированную у них собственность и предложить им на выбор крупнейшие концессии в Советском Союзе.

Возражения некоторых чиновников Наркоминдела, что после проведения в жизнь такого постановления придется также решить вопрос и о претензиях других стран, которые захотят распространения и на них «американских» льгот, вызвали только усмешечки в Политбюро.

Основной тон рассуждений был такой: «Если мы добьемся ценой этих уступок признания нас Амери- кой de jure, тогда нам все остальные страны безразличны. При политическом и экономическом сотрудничестве с Соединенными Штатами это не представляет для нас никакой угрозы».

- Да, вы правы. Я критиковал и критикую действия правительства. Я имею на это право. Я заработал его своею кровью, борьбой за свои идеи. Вы меня знаете хорошо. Я не искал чинов B революции. Я не бегал от опасностей. Но я пошел в революцию не для того, чтобы режим Николая заменить режимом Сталина, вместо живой правящей народной массы поставить жалкую клику тупых лакеев с обер-диктатором во главе. Я не отрицал необходимости диктатуры в момент Гражданской войны, когда надо было железной метлой вымести старый вековой сор из России. Мы сделали это скорей и лучше, чем могли это сделать другие, и в этом наше историческое оправдание, оправдание того мучительного роцесса, через который проходила страна. Теперь надо поставить точку.

Надо решительным образом демократизировать советский строй, ввести подлинную демократию в Советы. Надо отбросить прочь гнилую систему одной партии в стране. Надо развязать производительные силы деревни, вырвать с корнем систему военно-феодальной эксплуатации крестьянства, избавить село от мерзости накладных расходов, монополии внешней торговли.

Надо закрепить землю b длительное пользование за крестьянами, развязать свободу торговли в городе и в деревне, раскрепостить ремесленника и кустаря, раскрепостить мелкую и среднюю промышленность.

Нам нужен термидор. Я говорю это без боязни слов. Я считаю, что каждая революция должна иметь свой термидор. Таковы законы истории.

Те, кто не хочет подчиниться этим законам, совершают тягчайшее преступление перед революцией. Они компрометируют ее цель, они компрометируют ее исторический смысл. Их надо свалить безжалостно в помойную яму истории вместе с сором, который они раньше так успешно выметали.

И мне начинало казаться с неоспоримой ясностью: путем революции может и должен быть путь кратковременного вооруженного восстания, с неизбежным при этом пролитием крови и неизбежными эксцессами толпы. Но путем революции ни в коем случае не может быть метод организованной полицейско-судебной диктатуры, всеобщего сыска, шпионажа и полного подавления на длительный период права человеческой личности. Метод этот ведет лишь к весьма быстрой деморализации тех, кто выставил перед собою какую бы то ни было благородную цель.

Механика борьбы очень быстро оттесняет и затушевывает ее цели и приносит этим целям вред гораздо больший, чем вред, наносимый их прямыми врагами и угнетателями народных масс.

Идею нельзя убить или задавить, но ее легко можно дискредитировать. Это единственный способ уничтожения идеи.

И ОГПУ сделало все возможное и даже невозможное, чтобы дискредитировать ту идею, для защиты которой оно было создано Лениным.

В Китае нас начинают ненавидеть. Сюда приезжал Пауль Шеффер, который рассказывал мне много интересного, как меняются отношения к нам в китайских кругах, и не только в реакционных, но и в передовых. Китайцы не хотят быть кроликами для опытов Бородина и Коминтерна.

Здешний китайский посланник как-то сказал мне, что Китай имел уже советскую систему в IV веке до Рождества Христова и что в результате столетнего советского управления в Китае там вымерло от голода 90% населения.

Посланник добавил при этом, что Россия может, конечно, если она того желает, проделать полностью аналогичный опыт, но что Китай вторичного опыта проделывать не станет...

Ганенко ходил хмурый. Он долго говорил мне о безобразиях, творившихся в Харькове среди правительственных кругов, постоянных скандалах, оргиях, хищениях, взяточничестве.

- Из всего украинского Совнаркома только Чубарь, Шлихтер и Скрыпник ведут себя, как порядочные люди, все остальные...

Вот - заместитель Председателя Совнаркома Сербиченко. В пьяном виде взобрался на колокольню Сретенской церкви в Полтаве и бил в набат ночью несколько часов подряд. Так с тех пор и ходит со званием «звонаря».

Наркомторг Чернов, тоже с пьяных глаз, вообразил, что в гостинице, где он живет, начался пожар, пооткрывал все краны, устроил настоящее наводнение, а потом выскочил на улицу, затащил к себе в номер двух проституток и целый час топил их в ванне. Одна погибла, другая спаслась. Получил за это строгий выговор.

Народный комиссар внутренних дел Николаенко вышел на Екатеринославскую улицу и принялся избивать постовых милиционеров.

Наркомфин Каттель насилует машинисток в своем кабинете.

Наркомзем Моисеенко повесил свою жену на чердаке. Объявили, что покончила самоубийством.

Председатель Украинского ГПУ Балицкий возит ответственных работников в тюрьму к арестованным женщинам и устраивает там «оргии».

И, знаешь, Григорий, часто я думаю: вот десятки лет мы боролись с царизмом. Шли на смерть, на муки. Совершали героические поступки. Делали мерзости. И все это только для того, чтобы одну банду негодяев заменить другой бандой.

Раньше хоть одно утешение было. Думалось: придет своя, рабочая, народная власть и исчезнет с лица земли вся нечисть жизни. А теперь пришла эта власть, да какой ценой...

Миллионы жизней погибли. Море страданий и горя. И ничего не изменилось, разве что анархисты правы: всякая власть мерзость. Человек уж так устроен, что, получив власть над другими людьми, он ее использует прежде всего для самого себя.

Я так часто вспоминаю старое дореволюционное время, когда приходилось бомбы возить для нашей боевой организации, и жалею, что не оставил себе с десяток бомб про запас. Пригодились бы теперь...

Украинское ГПУ, получившее приказ во что бы то ни стало обезвредить Тютюнника, которого они считали, и не без основания, одним из опаснейших врагов, придумало следующую комбинацию.

Агенты напали на след небольшой тайной украинской повстанческой организации, называвшейся «Верховна вийскова рада».

Вместо того чтобы арестовать членов этой организации, агенты проникли в ее состав, заполнили все ее органы и фактически захватили организацию в свои руки.

Затем они послали одного из руководителей этой организации с поручением связаться с Тютюнником для контакта в работе и пригласить его на Украину для тайного объезда организации. Тютюнник послал сначала одного из своих помощников. Тот сообщил Тютюннику по возвращении, что организация очень серьезная и что ей можно вполне доверять.

Однако руководители организации требовали настойчиво личного приезда Тютюнника для непосредственных указаний. Тютюнник колебался сначала, но затем решился.

Он перешел советскую границу в условленном пункте. Не успев сделать несколько шагов, Тютюнник был схвачен, причем ему сразу же заткнули рот, чтобы крик его не был слышен на польской территории, и отвезен в Киев, а затем в Харьковское ГПУ.

После этого началась борьба между Харьковом и Киевом по вопросу о судьбе Тютюнника Дзержинский категорически настаивал на его расстреле.

Харьков же (это был период расцвета «украинизации») считал, что Тютюнника можно «приручить» и использовать.

Закончились тем, что Тютюнник заявил о своем полном раскаянии, о желании работать с украинской советской властью о разделении им основных принципов работы коммунистов на Украине.

После длительной дискуссии вопрос был решен положительно. Тютюннику сперва все не доверяли. Он же жил несколько месяцев под постоянным наблюдением.

Затем ему предоставили ответственную должность помощника начальника и преподавателя школы красных офицеров, поручив ему читать курс «Стратегия и тактика гражданской войны».

Я помню, как я встретил его на улице в Харькове в 1925 году и спросил, что он делает. Он ответил с иронической усмешкой: «Викладаю лекції по бандітізму».

Однако уже с 1928 года его настроение стало резко ухудшаться. Новая политика Сталина, заостренная специально против крестьянства, не могла не отразиться и на Украине. Она проявилась в первую очередь в полной отмене даже той куцей автономии, которая еще существовала.

Тютюнник начал заражаться оппозиционными настроениями и весной 1929 года в одном частном разговоре сказал, что при такой политике советская власть на Украине неминуемо падет и будет заменена фашизмом.

Об этом разговоре сообщили в ОГПУ. Тютюнника немедленно арестовали, отправили в Москву и там тайно расстреляли по личному приказу Менжинского.

Венгерские военнопленные офицеры попали в России в очень тяжелое положение после падения советской республики в Венгрии в 1919 году.

Раздражение, вызванное этим падением, а затем судебными репрессиями Хорти, было так велико, что российское советское правительство постановило начать массовый террор против венгерских военнопленных офицеров, не успевших эвакуироваться из отдаленных местностей России после подписания Брестского договора.

Таких офицеров было очень много в Сибири, на Урале и в Туркестане. Этот массовый террор, в результате которого они гибли сотнями, расстреливаемые без всякого разбора по выбору начальника концентрационного лагеря, повел к тому, что сотни Венгерских офицеров разбежались в разные стороны, бродили по сибирским лесам, скрывались у крестьян, работая простыми рабочими.

Когда прошла волна массового террора, они начали возвращаться понемногу в концентрационные лагеря, пребывание в которых все время представляло для них большую опасность.

Стоило какому-нибудь красноармейцу-мадьяру узнать в офицере своего бывшего начальника и донести в Чека, что офицер этот сурово обходился с солдатами, и судьба такого офицера была решена. Его расстреливали по постановлению местной Чека.

В конце концов терпение немецкого правительства лопнуло, и даже граф Брокдорф-Ранцау категорически потребовал от Чичерина немедленного отъезда Радека из Германии.

Когда смущенный Чичерин начал доказывать, что Радек находится не в Германии, а в России, Ранцау попросил указать точно, в каком русском городе и на какой улице проживает Радек.

Чичерин замялся и ответил, что Радек имеет скверную привычку путешествовать по России, не указывая адреса. Ранцау в очень резкой форме возразил, что, очевидно, все члены советского правительства имеют скверную привычку путешествовать не только по России, но и по Германии, не оставляя своего адреса.

Он, Ранцау, считает, однако, необходимым предупредить Чичерина, что если члены советского правительства не оставят этой скверной привычки, то Германии придется порвать дипломатические сношения с Советским Союзом.

Перепуганный Чичерин бросился немед- Ленно в Политбюро и рассказал заявлении Ранцау.

Тогда Сталин придумал следующий трюк: объявить во всех советских газетах, что Радек болен и лечится на Кавказе, и одновременно сообщить, что на очередной сессии ЦИКа Радек будет делать доклад.

Докладчиком же выпустить кого-нибудь, загримированного под Радека. Предложение Сталина было принято.

В советских газетах уже появились сообщения и о болезни Радека, и о том, что он уехал на Кавказ, а также и о его предстоящем докладе на сессии, которую созывали на этот раз в Тифлисе.

Однако довести обман до конца не удалось. Немецкая полиция узнала точный адрес Радека по неосторожности Рут Фишер, опустившей ему письмо в почтовый ящик на адрес того дома, в котором он проживал. Радеку пришлось спасаться бегством.

Перейдя к Германии, Радек отметил, что необходимо выставить лозунги, могущие привлечь под знамена революции возможно большее количество мелкой буржуазии.

Одним из таких лозунгов должна быть революционная война с Францией. Радек думает, что, благодаря такому лозунгу, можно будет добиться на определенный промежуток времени сотрудничества с националистическими кругами, группирующимися вокруг графа Ревентлова.

Основная задача удар по социал-демократии и по левым буржуазным группировкам.

«Немецкая социал-демократия гораздо опаснее для нас, чем националисты, - сказал Радек. Она отнимает у нас рабочие массы, без которых мы не можем раскачать революционного движения в Германии. Националисты сыграют положительную роль. Они мобилизуют большие массы и бросят их против «французского империализма» вместе с первыми на Рейн красногвардейскими отрядами немецкого пролетариата.

В процессе этой революционной войны неизбежно полевение немецкой мелкой буржуазии, большая часть которой перейдет окончательно на нашу сторону, а меньшая часть создаст германскую Вандею.

Но основная опасность не в этой Вандее, а в социал-демократическом влиянии на рабочие массы, лишающем нас возможности давать четкие и классово выдержанные линии развития революции...»

Наркомторг также не отставал от Наркоминдела. По всем торгпредствам был разослан секретный циркуляр с пометкой: «ознакомить всех сотрудников членов партии», в котором, за подписью Председателя Совнаркома и Наркомторга, указывалось, что наступление германской революции выдвигает перед органами Наркомторга специальные задачи».

«Обычная торговая деятельность должна быть заменена новой работой созданием золотого и хлебного фонда помощи немецкому пролетариату. Органы Наркомторга внутри советских республик получили задание срочно перебросить к пограничным пунктам и к Петрограду 60 миллионов пудов зерна, а заграничные органы Наркомторга должны, путем экономии расходов, уменьшения импорта и увеличения экспорта, создать дополнительный запасный фонд помощи германской революции в сумме 200 миллионов золотых рублей.

Весь партийный состав работников Наркомторга должен принять к руководству эту программу. Отныне деятельность того или иного работника Наркомторга будет оцениваться по одному только признаку насколько успешна его работа в деле помощи восставшему пролетариату в Германии».

Одновременно с подготовкой Наркоминдела и Наркомьорга происходил учет партийных работников, владеющих хотя бы немного немецким языком. Отбирались кадры будущих 20 тысяч русских коммунистов, которые должны быть переброшены в Германию. Красная Армия также готовилась, особенно кавалерийские части. Дислокация армейских корпусов была совершенно изменена. К польской границе придвигались все новые и новые части.

Работой украинского Наркоминдела заправлял заститель Раковского, Владимир Иванович Яковлев. Это была странная и зловещая фигура.

Сын богатого купца из Александровска Екатеринославской губернии он окончил Киевский коммерческий институт и во время войны был летчиком, дослужившись до чина штабс-капитана.

Человек весьма умеренных убеждений, отчасти унаследо ванных от отца, члена «Союза русского народа», он первые два года революции стоял вдали от политики, находя все партии для себя чересчур левыми.

Но сам неожиданно в 1919 году полевел, вступил коммунистическую партию и сразу же начал работать в органах Чека, обнаружив совершенно исключительную жестокость.

Достаточно сказать, что, работая во Всеукраинской Чека, он приказал арестовать своего отца, доставить в Киев и расстрелять за принадлежность в прошлом к «Союзу русского народа». После этого расстрела мать Яковлева покончила с собой у него на квартире.

Расстрел отца поднял чекистскую репутацию Яковлева его назначили на такую высоту, что в 1920 году председателем Одесской губчека. Здесь он работал недолго, всего три месяца, но успел расстрелять за это время около пяти тысяч.

В Ромодане я получил телеграмму из Харькова от центрального комитета партии левых эсеров с предложением срочно обсудить на пленуме губернского комитета вопрос о слиянии с коммунистической партией. Я знал, что этот вопрос уже обсуждается давно в центральном комитете левых эсеров, что идет торг с коммунистами об условиях.

В своем вагоне я застал трех членов губернского комитета Руцкина, Зинченко и Кочергу.

Я коротко объяснил трем «зеньковским мушкетерам», зачем я их вызвал. И сразу же заметил, как потемнели лица и у Кочерги, и у Руцкина, и у Зинченко. Кочерга начал первый.

- Продать мужика хотите? Что же, не видите, как все сильнее нас душат? Я был вчера в Великих Будищах. Там стоит продовольственный отряд. Так забрали, сволочи, весь хлеб, оставили по одному пуду и десять фунтов на человека в крестьянской семье. Это значит на голодную смерть людей засудить. Откуда на посев взять?

Да и кто станет сеять, когда все равно весь хлеб нипочем отдавать надо, неизвестно зачем и для кого? Говорят: давай, мол, хлеб в ссуду. Так Ленин сказал. Какая же, к черту, ссуда, когда нет срока отдачи?

А чека что в деревнях творит? Все какие-то заговоры выдумывают, хватают мужиков десятками, хватают сельских учителей, инструкторов кооперативов, везут в Полтаву и расстреливают по наговорам разной сволочи, записавшейся в осведомители Чека и особого отдела.

С землей тоже черт знает что делают. В Диканьке устраивают совхоз и забирают у мужиков обратно кочубеевскую землю.

Нет, брат, какое тут слияние с коммунистами. Драку начинать с ними надо. Бить их, как деникинцев били. Тогда, может, испугаются и оставят мужиков в покое.

Теперь на фронте дело дрянь. Если мы организуем свой ревком, выйдем из Харьковского всеукраинского ревкома, поставим свои условия да ударим несколько раз коммунистов сами или вместе с Махно, тогда вся эта харьковская шатия быстро поймет, что на Украине продразверстка не пройдет.

А если сольемся с ними, что получится? Нас несколько тысяч, а коммунистов на Украине сто тысяч. Нас и переголосуют, если вздумаем ставить свои условия в коммунистической партии.

А потом, я коммунистам не верю, ни одному слову не верю. Вот теперь, когда война и они боятся мужика, так нашу партию зазывают к себе, чтобы нашими руками мужиков как-нибудь уговорить.

Кончится война с поляками, и нам дадут по шапке или посадят всех в собес, как этого дурака Зинченко.

Но только я в собес не пойду В земельном отделе я могу теперь крестьян хоть немного защитить. Вот прислали нам бумагу, что будут отрезать землю для Диканьского совхоза, а я вызвал ребят и дал свою директиву, так на прошлой неделе, чего раньше не успели сжечь в кочубеевской экономии, все начисто теперь дожгли. Пусть, сволочи, устраивают совхоз с погорелыми постройками...

Наша партия теперь правительственная. Если харьковский ревком oт поляков и Петлюры не отобъется, подхватим власть и устроим свое крестьянское правительство. Чем с коммунистами сливаться, лучше договориться с Махно, а с его армией да с нашим центральным комитетом партии будем иметь такую силу в руках, что больше коммунистов к себе не пустим.

Я знаю, чего они там, в Харькове, сливаться захотели. Коммунисты обещали Терлецкому, Алексееву и еще кому-нибудь, что введут их в свой Центральный Комитет после слияния, ну, те и рот разинули.

Оно, конечно, завидно быть членом Центрального Комитета коммунистической партии. Это не то что в нашем голодраном Цека заседать. Да только, эх, не долго им там сидеть.

Подержат и выбросят. И держать будут с таким видом, что одолжение делают. Смотри вот, эсеровская рвань, как мы великодушны. Вместо подвала в Цека посадили... А подвал, он успеется, - мрачно закончил Кочерга.